Разбилась о быт

P9 3


В Костромском драматическом театре – премьера чеховского «Иванова»

 

  Мы в двадцать первом веке, и Чехова играют - разно. Где-то над тремя сестрами реет черный пиратский флаг, а Соленый - фрик с невозможно-синим ирокезом. Где-то Нина Заречная, Чайка, мчит по сцене на - реальном - белоснежном коне, а где-то она читает треплевский монолог, уходя на дно нечеловеческих размеров аквариума. Где-то облетает вишневый сад - белыми пластиковыми стаканчиками, и в Чехове, который в современном режиссерском театре, в самом деле возможно и органично многое. Многое - кроме бытовщины. В «Иванове» Сергея Кузьмича, который впервые показали в конце марта, есть завораживающая мистичность, и временами парадоксальность, и странный юмор… Но быт перевешивает все.

 

«Иванов» - комедия. Совершенно серьезно

 

  Все знают: «Иванов» - драма. И, конечно, на сцене оно - знаменитое «чеховское ружье», которое сейчас, в самой первой сцене, просто в руках Боркина (Андрей Щелкунов), но в финале обязательно должно выстрелить… Уж не им ли под занавес застрелится несчастный Иванов?


  Не им. В спектакле Сергея Кузьмича Иванов вообще не стреляется. Да и не несчастный он. И вся эта, казалось бы, символическая история с ружьем сразу же, прямо в начале, оборачивается шуткой: пока Боркин напряженно целится в читающего книжку Иванова (Иван Поляков), к Иванову сзади подкрадывается слуга. Оглушительный хлопок, Иванов вскидывается всем телом… Это не Боркин выстрелил - это слуга пришиб газетой назойливую муху. Никакой драмы - типичная комедия. Газетный шлепок. И что самое удивительное - ничего наперекор Чехову.


  Все дело в том, что «Ивановых» у Чехова было два. Ранний - с грустинкой, но комедия, без драматичных подтекстов и вторых планов, даже без суицида в финале: у Иванова вдруг (в комедиях часто - вдруг) само останавливалось сердце. И только чуть позже, специально для Александринского театра, появится типично чеховская драма - неоднозначная, с раздвоенностями и терзаниями, с пулей, от безысходности пущенной в собственный лоб. И кто бы знал почему, но Сергей Кузьмич выбирает «Иванова» первого, совершенно не известного зрителю, которого никто не ждет и который должен быть смешным. Выбирает - и честно старается разыграть комедию.


Быт или не быт?

 

  Если не ждать «Иванова»-драму, а смириться с «Ивановым»-комедией, то все вроде встает на свои места. И знаменитое «Утро в сосновом лесу» во весь задник (сценография Елены Сафоновой) для происходящего на сцене тогда - идеальный фон. Был живописный шедевр Шишкина и Савицкого - стала картонная картинка на каждой советской кухне. А еще конфетный фантик стал. Сооружая китч во всю сцену, Елена Сафонова на самом пространстве спектакля как будто ставит метку «массовая культура». Сознательно снижает пафос сценического действия. Намекает на - быт.


  И все в самом деле оказывается бытово. Сцены бытово сменяют друг друга: здесь жизнь течет так, как течет она в фильмах Алексея Германа - без всплесков, без происшествий, как будто в сотый раз прокручиваешь старые-старые слайды. И живут здесь, по большей части, бытовые типы. Кудахтающая сваха Авдотья Назаровна (Анне Полицан, совсем другой по энергетике, очевидно трудно дается эта маленькая роль) и громогласная барынька Бабакина (Мария Петрова) - обе прямиком из пьес Островского. Игорь Гниденко, играя графа Шабельского, пытается «вытащить» пронзительную тему маленького человека, но в режиссерской структуре - и это видно - ему распланировано все-таки только комиковать. И как-то совсем бытово, на привычном крике и легкой развязности, начинает своего Павла Кирилловича Лебедева Дмитрий Рябов. Он хорош потом, в тет-а-тет диалоге с Ивановым во втором действии, когда весь напрягается, почти сжимается в трудном разговоре. Когда в бытовом спектакле вдруг «проклевывается» психологизм.


  Он есть, но по минимуму, точками. И этого явно мало, чтобы выстроились сценические отношения, - они не прояснены даже у Иванова с Сашей (Евгения Некрасова), у главной любовной пары в этой странной истории. Всего несколько стычек-встреч, один поцелуй, одна мини-ссора, потом свадьба - и про этих двух вообще ничего не понятно. Как и про Иванова с женой (Елизавета Камерлохер), как и про Шабельского с Бабакиной…


  Все перекрывает запах лука, который, обливаясь слезами, чистит Гаврила (Денис Дубровкин). Все «убивается» обильной закуской, которой уставлено целое пианино в ивановском доме. И огромный курчавый парик Шабельского, и его же пестрый, по-бабьи яркий халат, и по-детски раскрашенный бутафорский коник, на котором ездит в гости Иванов - все это быт, быт, быт. Внешнее заполнение пространства, совсем полого изнутри. Мульки.

 

Красота и ужас

 

  Но то ли сопротивляется материал («Иванов»-комедия все равно тяготеет к драме), то ли Сергей Кузьмич все-таки старается не изменить себе (он в классике часто вскрывает неожиданные смыслы) - и по-чеховски стильной, по-чеховски драматичной и совсем неожиданной выходит линия Сарры-Елизаветы Камерлохер. Демонически красивая, она черной птицей не раз прорезает сценическое пространство. Собою несет беду, кричит как кличет - и во всем ее недолгом сценическом существовании есть невероятная красота и мистический ужас.


  Когда, отбрасывая Сашу, она быстро садится на ее место и впивается смертельным поцелуем в мужа (и потом у Иванова все губы в помаде, как в крови, и алый свет заливает подмостки, и Саша где-то в стороне вскрикивает отчаянно, безысходно), хочется просто остановить спектакль. Удержать - настолько красиво это мгновение. Настолько страшно. И настолько символично-содержательно.


  Конечно, не оно одно. В небытовой, какой-то мистической стилистике в спектакле Сергея Кузьмича существует не только Елизавета Камерлохер (хотя она, неоспоримо, ярче всех) - еще Анастасия Краснова в роли Зинаиды Саввишны, болезненно-истонченная, странным взглядом впивающаяся в собеседников, Тимур Бакиров - доктор Львов, отрывисто и безэмоционально говорящий о главном, Евгения Некрасова - Саша Лебедева, резкая, прямая, цельная. И еще - Иван Поляков.


  У этого Иванова есть никому не заметная, странная внутренняя жизнь: чтобы сберечь ее от окружающих, он старательно прячется в книгу. Но не спрячешься - и на диалог приходится выходить. Он не просто выходит - внутренне выскакивает, агрессивный, раздраженный. Неврастеник. Загадка, которую все-таки хочется разгадывать. Как и его мистическую смерть: Иванов просто садится в свадебную коляску - и умирает. Быть может, от поцелуя Сары?


  Когда в 2008-м Елена Сафонова поставила в Костроме чеховского «Дядю Ваню», в нем прямо с колосников лил дождь, и был таинственный полумрак, и звучала заунывная нянькина песня. И Елена Андреевна Анны Заварихиной барабанила пальцами по деревянным доскам, как по клавишам фортепиано, и Соня Натальи Иншаковой била себя руками по лицу, и о стены бился всем своим существом дядя Ваня Александра Кирпичева. И быта не было. И почему-то весь спектакль «Иванов» так ждешь, что поднимется или опустится шишкинское огромное полотно - и за ним вдруг откроется что-то. Что-то небытовое. Но «Мишки» на месте - от начала и до самого конца.

 

Партнеры