Страшно. Смешно

300 2

 

В Костромском драматическом театре показали «Женитьбу Белугина» по Островскому и Соловьеву

 

Елена Сафонова за Островского в Костроме принимается редко - всего во второй раз. И снова выбирает материал простой, но жестокий: безумной любовью Сарытовой в «Блажи» нагло пользовался Баркалов, слепой страстью Белугина здесь подло пользуется Елена. Вот только драматизма (в «Блажи» - случилось) в премьерной «Женитьбе Белугина» не выходит совсем. Разве только в первых четырех сценах и нескольких актерских работах - они хороши, но почему-то не становятся фундаментом спектакля.

 

Мало на себя похожий

   «Женитьба Белугина» - не совсем Островский. Это Островский в соавторстве с Соловьевым. И мало на себя похожий: никаких пространных прологов, никаких долгих ретроспектив. Никто с восторгом не смотрит за Волгу, никто не глазеет на безлюдный бульвар. Все начинается прямо здесь и сейчас. И уже сразу - с пика.


   Разговор двоих, влюбленных в одну, всегда поединок на рапирах. Обмен колкостями, и желательно - ранить до крови. Иван Поляков - Агишин и Дмитрий Рябов - Белугин сходятся жестко: Агишин, как змей-искуситель, весь исходит на ядовитый полушепот, язвит, провоцирует. Белугин, напротив, в каждой интонации, даже в том, как физически держится, - холоден и тверд. По-человечески основателен. Напряжение между ними - еще немного и «коротнет».


   Но дальше - больше: Белугин объявляет Сыромятову, что рвет помолвку с его сестрой. И Сергей Чайка (для артиста, умеющего в секунду «воспламениться», с голоса переходить на крик, - очень неожиданная и интересная реакция) вдруг тихо, жутко-сдержанно не то что протестует - ненавидит. Вся в брата и сестра: Таня (Мария Петрова), спокойная лицом и статью, узнав о предательстве жениха, просто резко поворачивается к залу спиной. И все.

 

 300 2 2

 

 

 

От сценографии до актерского существования

   «Женитьба Белугина» композиционно так мало напоминает параболу с ее постепенным подъемом к вершине-кульминации и плавным спадом после. Это скорее прямая, все время устремленная вверх, и каждая следующая точка - от начала и до финала - здесь напряженнее предыдущей. Елена Сафонова это напряженное движение вверх поначалу и простраивает тщательно: от сцены к сцене растет накал, увеличивается драматизм. И драматично здесь действительно все - от сценографии до актерского существования.


   Цельного пространства нет. Есть «раскиданные» по сцене одинокие предметные инсталляции: вот столик и стул в прихожей Белугиных, вот у них же большой обеденный стол, а вот мягкая мебель в цветочек в квартире матери и дочери Карминых. Самая стильная - грубая стремянка, к которой подвешена изящная люстра. Блеклое и сияющее, обыденное и праздничное - инсталляция-символ. Символ того, насколько они разные - простой Андрей Белугин и изысканная Елена Кармина.


   Как лаконичны и разрозненны инсталляции, так и актерские реакции поначалу - отрывисты и скупы. Говоря с Сыромятовым, Белугин - Рябов вжимается в черную стену, как будто хочет «впитаться» в нее целиком, - и только по этому можно понять, как сложен для него разговор. Как сложен разговор с Таней, понимается через руки Белугина: неуспокоенные пальцы все перебирают что-то на столе. Здесь даже самой Тане, брошенной невесте, непозволительно ни кричать, ни плакать: крик - только в руку, если слезы, то в плечо брата. И если отец (Белугина-старшего филигранно играет Игорь Гниденко) в бешенстве от поведения сына, то - глухо кулаком по столу. В сдержанности актерских реакций и тишине на сцене есть невероятный драматизм.

 

 300 2 3

 

 


Сложность эта не всегда преодолима

   Этот напряженный драматизм, на котором держатся первые сцены спектакля, исчезает как-то вдруг. Как будто кто-то отпускает вожжи. И вместо «страшно» сразу становится «смешно». Без перехода, без эволюции, в момент уплощаются смыслы, уходит объем в характерах. Агишин со второго своего появления и уже до конца - злодей, любить которого даже как-то странно. Желчный, сухой, он внутренне почти старик, считающий себя вправе изрекать жуткие истины. Белугин, наоборот, почти дитя: от переизбытка чувств (Елена сказала «да»!) таскает всех подряд на руках, горланит, пляшет вприсядку. Только однажды - поняв, что жена его просто использует - Белугин - Рябов выходит из образа молодца-удальца. Становится не злым, не обиженным, не дерзким. Просто обреченно-равнодушным. По-человечески цельным, как в первых сценах спектакля.


   Схематична, совсем не объемна Елена Елизаветы Камерлохер. Так задано: она изысканная, не купчиха Белугина, другая. Ее вообще-то жестко ломает жизнь. Но на деле получается как-то дешево: просто девчонка с самомнением. Как в «Капитанской дочке» Маша Миронова Елизаветы Камерлохер вырастала из наивной барышни в мудрую женщину, так Елена Кармина в мудрую женщину не вырастает. В объятия Белугина в финале она бросается не потому что переосмыслила-перестрадала - скорее от безысходности.


   В этой «Женитьбе Белугина» объемные, сложные характеры, пожалуй, у Белугиных-старших - Татьяны Никитиной и Игоря Гниденко. По сути, родительское умирание (мать утихает и блекнет, отец «ломается» буквально, физически), а после чудесное воскрешение - они оба проходят такой путь. Заданный изначально драматизм (хотя комедийная линия во многом тоже на них) выдерживают вплоть до финала. Когда спектакль жестко не застроен по-режиссерски, когда артисты ничем не «укрыты», именно в этом колоссальная сложность - удержать зрительское внимание и внутренний драматизм одной только живой актерской энергетикой. И, как показывает «Женитьба Белугина», сложность эта не всегда преодолима.

Партнеры