СтрУнный поступок

21 1

В декабре на фестивале «Кострома симфоническая» сошлись грандиозный виолончельный Шостакович и камерный фортепианно-скрипичный Равель

Были мировые войны – как ни против врачи, Равель прорывается добровольцем на фронт, в Ленинграде, уже сжатом блокадным кольцом, Шостакович пишет Седьмую симфонию. Были сфальсифицированные дела – «скандальное дело Равеля» превращает его в героя, страшное «дело композиторов» сгибает, но не ставит Шостаковича на колени. И даже после смерти этих двоих их музыка вдохновляет на поступки: Костромской губернский симфонический оркестр под управлением Павла Герштейна масштабную программу, целиком – а это три часа – посвященную Шостаковичу, и камерную, где немало Равеля, выдает с перерывом в неделю. И так, что кровоточащие виолончельные концерты русского композитора и невесомо-прекрасные сочинения француза вдруг оказываются парадоксально созвучны.

 

Судьба-эстафета
На двоих – две крупнейшие в истории человечества войны, две отчаянные схватки за новое искусство, два утверждения себя наперекор всему. И еще вот это: Морис Равель родился в 1875-м, в 1975-м умер Дмитрий Шостакович. Как будто кто-то сцепил пару жизней в одну, придумал судьбу-эстафету – длиною ровно в столетие. Столетие великой музыки – при всем сходстве ее создателей совершенно не похожей. До тех пор, пока Князев ни касается виолончели.
Когда оба виолончельных концерта Шостаковича звучат в один вечер – это, безоговорочно, поступок. Но от художественного руководителя Костромского симфонического Павла Герштейна и известного виолончелиста Александра Князева такого в принципе ждешь: там, где жизнь пляшет в обнимку со смертью, а хохот прорывается сквозь рыдания (виолончельные концерты Шостаковича как будто впитали в себя весь непоправимый планетарный абсурд), – именно их территория. Дирижера, мыслящего обостренными драматическими категориями. Солиста, демонстрирующего порой пугающее пограничье. Музыкантов, не боящихся заглянуть и заступить за черту.
Но начинается Шостакович – с Равеля: в истоке второго концерта – не хлесткий образ, но сиюминутное ощущение. Импрессионистский выплеск. Какая-то в воздухе разлитая печаль, которую задержать бы, но тщетно. Так – музыкой, не остановимой, как поэзия, как сама жизнь – Шостакович прощается с Ахматовой, ушедшей тогда, когда родился концерт – в 1966-м. Успевшей однажды написать посвящение: «Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу, в чью эпоху я живу на земле» – и в эпохе Шостаковича прозвучавшей. Виолончельным плачем, который у Князева от тихого всхлипывания восходит к нутряному стенанию, и оркестровой тревогой. Чем-то лиричным и пронзительным, так выбивающимся из общего музыкального текста Шостаковича.

 

И обрывается пляс
Тяжелый вздох, и начинается текст привычный – дерзкий, виртуозно балансирующий на грани, по лезвию скользящий. Ударные подают негромкие, но пугающие сигналы, и виолончель отзывается на эти страшные «звоночки» издалека звуками-корчами. Но тут же на смену корчам приходит остервенелый пляс (сочиняя второй виолончельный концерт, Шостакович апеллировал к «Песням и пляскам смерти» Мусоргского – оркестр и солист эту связь обостряют предельно), и чем ближе и громче «звонки», тем пляс отчаяннее и злее. Он прекращается только тогда, когда воздух начинают сотрясать – уже громкие, явственные, неумолимые – удары.
На этом трагическом и гротесковом образе – внезапно и роково обрывающегося пляса – Шостакович строит весь второй виолончельный концерт. И в исполнении Костромского симфонического такой обрыв по-настоящему страшен: в слитых воедино второй и третьей частях он случится дважды. Сначала не то что пляс, а бег на невероятных скоростях (его отыгрывает солирующая виолончель) оборвется победным возгласом валторн – как будто смертью загнанного зверя закончилась охота. А в финале и вовсе закончится все, когда заскользит, завертится, превратится в вихрь музыка оркестра, и в эту же воронку попадет голос солирующей виолончели. Чтобы в конце концов вырваться, в последний раз медленно и нутряно высказаться – и оборваться уже навсегда.
Первый виолончельный концерт Шостаковича на семь лет моложе, на семь лет дальше от смерти. И, может быть, поэтому не такой порубежный и однозначный: здесь первая часть – гордый марш, который не в силах остановить даже острые камни под ногами. Во второй части он сменяется раздольным монологом виолончели, обрамленным нежным шепотом оркестровых струнных. Но абсолютным монологом голос виолончели станет в части третьей, выросшей из каденции (Шостакович позволяет себе невероятное!) – и здесь Александр Князев демонстрирует ошеломительную виртуозность. Это музыка взлетов и падений, метаний души, жизни на разрыв – заданную солистом витальную энергетику в финале подхватывает и оркестр. Дерзкая свистопляска, сочиненная еще нестарым Шостаковичем, словно манифест: нужно жить – временам и времени назло.

 

Красиво без крови
Прошедший Первую мировую войну и переживший «скандальное дело» (заслуженную Римскую Премию он так и не получил, но нечистоплотную верхушку Парижской консерватории все же сверг), Равель утверждал: «Музыка, несмотря ни на что, должна быть прекрасной». Через неделю после Шостаковича – с его кровавым и красивым плясом – камерный концерт солистов Костромского симфонического оркестра звучит красиво без крови.
И в трио си-бемоль мажор Шуберта, и в девятнадцатом квартете Моцарта особая роль – у виолончели (Евгения Богинская). В шубертовском трио ее голос как будто «взрослее» и «мудрее» голосов скрипки (Елена Заплетина) и альта (Елена Кустова): партия виолончели звучит интонационно богато и насыщенно смыслово. И именно этот густой голос беспрестанно напоминает о вечном. В моцартовском квартете тяжелый трепет виолончели противопоставлен легким порывам скрипок – в этом диалоге-споре есть невероятный накал.  Есть объем и драматургия.
В первой сонате Равеля есть другое – яркая образность и зашкаливающая чувственность. Скрипка (концертмейстер оркестра Александр Миндиашвили) выпевает что-то элегически-томное – и вдруг эта скрипичная элегия перерождается в россыпь фортепианных звуков (за фортепиано Николай Гольцер). Сливаясь, они словно устремляются в страстный вальс, который, как и все на земле, очень быстро заканчивается.
Импрессионизм Равеля вот в этом – в невозможности остановить мгновение, в секундном, а потому обреченном любовании красотой. На смену счастливому вальсу приходит одинокий плач скрипки и не менее одинокое дрожание фортепиано – как две яркие галактики, они порывисто стремятся друг к другу (в партиях фортепиано и скрипки – великое взаимное тяготение), но – не сойтись. Как не стать вечной красоте в равелевской «Хабанере»: скрипка здесь поет гимн красоте чувственной, бархатной, глубокой, как омут, но проходящей.
И только рапсодия «Цыганка», как и первый виолончельный концерт Шостаковича, звучит манифестом: сколько бы ни «истлевал» голос скрипки, за срывом обязательно будет возрождение. Космический по масштабу и вольности пляс, венчающий рапсодию, все-таки приговаривает планету к жизни. И этому приговору – композитора, прошедшего Первую мировую и передавшему эстафету Шостаковичу, пожалуй, стоит верить.

Дарья ШАНИНА
Фото предоставлены
Костромским губернским симфоническим оркестром

Партнеры