Жил Жуан, не верящий в любовь

17

В костромском драмтеатре показали спектакль, разбивающий все стереотипы и о Дон-Жуане,  и о... костромском драмтеатре

Нынешний «Дон-Жуан» у Елены Сафоновой не первый (первый был «Каменный гость», по Пушкину, дипломная постановка), но все такой же с ума сводящий. Теперь подмостки не нависают над партером и рыжий прожектор по креслам не бьет, но, как и десять лет назад, зал хватается за голову и жмурит глаза. В премьерном спектакле главного художника костромского драмтеатра «Дон-Жуан, или Любовь к геометрии» по Максу Фришу такие смыслы повисают, такие эмоции бьют, что уже этого вполне достаточно, чтобы повторить, если не превзойти эффект «Каменного гостя». А что четверо убитых здесь организуют вокально-инструментальный ансамбль или что священник венчание превращает в концерт (причем еще и сам солирует) – вот это-то как раз не самое удивительное.

 

Что и есть жизнь

Не по мелочам, а в самом деле глобально удивляться во всей этой истории стоит, пожалуй, только трем вещам. Первое: за смелую режиссуру в костромском театре – так где-то с «Грозы» повелось – обычно отвечает Сергей Кузьмич. Вдруг Елена Сафонова (которая вообще-то главная по ровным таким, зрителю удобным спектаклям) туда же.
Второе: в репертуар костромского драматического, где лучшие места давно «застолбили» Шекспир и Мольер, Пушкин и Островский, наконец-то проник классик двадцатого века Макс Фриш.
И третье: смело ставя Фриша, Сафонова – и это действительно впервые в новейшей истории театра имени Островского – создает спектакль, где принципиально важен отнюдь не сюжет. Где сцены сцепляются не столько железной логикой, сколько невесомыми ощущениями. Где эпизоды обрываются внезапно, где ускользает, не успев окончательно оформиться, мысль. Где содержательные стыки непредсказуемы и тем интересны.
Никто не отменяет сюжета: влюбленный в геометрию, а не в женщин Дон-Жуан Всеволода Еремина круг своей судьбы вычерчивает идеально. Сбегает из-под венца, мимоходом и случайно грешит в нескольких спальнях, становится причиной смерти сразу четырех человек, прячется, разыгрывает собственное сошествие в ад, чтобы в конце концов... оказаться под венцом. Очутиться под колпаком.
Купируя текст пьесы, но сохраняя ее каркас, Елена Сафонова высвобождает пространство для главного в «Дон-Жуане» Фриша – для ветра, колышущего штору, и голосов, множащихся эхом, для грохота шагов и мелькания масок, для стремительных объятий и поцелуев на бегу. Для всего подвижного и зыбкого, что не ухватишь и не остановишь. Для всего, что и есть жизнь.

 

Все, кроме Жуана

Ставя пьесу какого-то всеохватного и безграничного Макса Фриша, Елена Сафонова сметает любые границы. Даже между игрой и реальностью: высоченная и истонченная Эльвира (Анастасия Краснова), в сигаретном дыму красивая демонически, призывает зал отключить мобильные телефоны.
Рушится театральная «четвертая стена» – и зритель с этой минуты и до самого конца в одном пространстве с героями. Почти пустом пространстве (дверь, сама по себе, без всякой стены, прозрачная штора, ничего не закрывающая, мост из ниоткуда и в никуда – мир «Дон-Жуана» как лаконичная инсталляция), но наполненном до краев человеческой чувственностью. Чем-то терпким, сильным, никому не подвластным, но захватывающим всех.
Здесь дамы в кружевных пантолончиках поводят бедрами. Здесь мечется – в страхе и жажде перед первой брачной ночью – угловатая, как все подростки, донна Анна (Оксана Меркулова). Здесь даже отец Диего (заслуженный артист Костромской области Дмитрий Рябов), прежде чем надеть рясу, пощеголяет в блестящей безрукавке, одним только взглядом (настолько по-мужски алчный) овладеет роскошной Эльвирой. Здесь все: невинные невесты и их замужние матери, служащие священники и благородные отцы, и даже зритель, который с ними в одном пространстве, – не просто хотят, а требуют любви. Все, кроме Дон-Жуана.

 

Не геометрия, а хаос

Сложный герой Фриша, пытающийся на зыбком, подвижном, чувственном фундаменте мироздания возвести геометрически правильную, рассудочную жизнь, в исполнении Всеволода Еремина упорно «строит» перпендикуляр ко всему происходящему. Он не подвержен любви изначально – и почти никогда: из-под плаща, прикрывающего томительной ночью его встречу с донной Анной, встает легко и легко же упархивает.
Пока четыре молодых женских тела выламываются перед ним на белых простынях, он, сидя поодаль, жует что-то с абсолютным спокойствием. И даже не взбудораживается, когда специально для него показываются из укрытия десяток таких разных и таких прелестных дамских ножек. Только дважды этот Дон-Жуан отреагирует на появление женщины: когда наряженная невестой незнакомка пройдет по мосту, он под мостом упадет и болезненно скорчится. И так же скорчится, лежа на полу, когда отец Диего заговорит о его жене за минуту до появления той. И незнакомкой, и женой окажется продажная Миранда (Мария Петрова).
В Миранде Марии Петровой нет ничего сверхъестественного: поначалу грубоватая, громогласная, жесткая, как шлепок, с которым она валится на подмостки. Потом помягчевшая внешне (волосы приглажены, платье ниспадает уютными складками, старательная улыбка), но с каким-то неизбывным льдом в глазах. Но именно она приручает и в конце концов закабаляет Жуана, не верящего в любовь. Закабаляет вопреки железной логике – зыбкое, подвижное, чувственное, на чем базируется жизнь, а не геометрия, все-таки побеждает. И корчащийся на полу Дон-Жуан – неоспоримое и жалкое доказательство этой победы.
Раскрепощая Максом Фришем всех и вся – привыкшую к консерватизму сцену, артистов, зрителей, Елена Сафонова в премьерном спектакле переходит еще одну черту. Четверо погибших в конце первого акта встают – и, распределив инструменты, вдруг затягивают комические куплеты. Пропевают краткое и доступное содержание происходившего в течение часа. Необходимый ликбез. И, конечно, не кощунство. Еще одно доказательство: жизнь – не геометрия. Жизнь – хаос, где трагическое и комическое в секунде друг от друга.

Дарья ШАНИНА
Фото Натальи Иншаковой

Партнеры