Вологодское масло и немного Парижа

 

В муниципальной художественной галерее Костромы гостят живопись и графика из вологодской галереи «Красный Мост»

 

 Пока вся Кострома ждет строительства второго моста, здесь появляется «Красный Мост». Он, собственно, и не через Волгу - по нему от андеграундных течений 1960-х можно добраться до новейших, нынешних, течений. По нему не ездят автомобили и пешеходы не ходят - тут дают представления Арлекины и парижане разделывают мясо. Но все-таки, хоть он и не долгожданный второй автопешеходный через Волгу, его миссия тоже велика: «Красный Мост» нынешней осенью соединяет культурную Вологду с культурной Костромой. И открывает для костромичей то вологодское масло, которое нельзя намазать на хлеб.

«Мост» в иномирье
Если выставляется сборная Костромы по изобразительному искусству, хотя бы один Ипатьевский монастырь на этой выставке непременно будет. Хотя бы одна каланча. В муниципальной художественной галерее весь октябрь - сборная Вологды (в коллекции «Красного Моста» работы по большей части местных авторов). Но здесь ни знаменитого кремля нет, ни Спасо-Прилуцкого монастыря, ни даже дома, где резной палисад. И в этом главное изумление нынешней выставки: вологодские художники (а вернее, устроители галереи «Красный Мост») представляют в Костроме нечто, казалось бы, совсем не вологодское.
В консервативное культурное пространство Костромы этой осенью вписываясь с трудом, «Красный Мост» и для самой Вологды вот уже тринадцать лет - дорога в арт-иномирье. В 2003-м ее начала прокладывать предприниматель Нинель Комина (галерею современного искусства она построила на собственные средства), и с каждым годом этот путь все больше расходится с общепринятым. Даже на костромской выставке - никакого «вологодского сюжета»: у Юрия Соломкина «Штиль» не на Вологде-реке, а на каком-то теплом изумрудном море, Владимир Дайбов встречает вечер не дома - в рыжем, как будто вдруг оказавшемся под южным солнцем Плесе, Владимир Кордюков на улице замечает усталого дель-артевского «Арлекина». Вологодское здесь разве что масло.

Особенное масло
У вологжан-живописцев, какими бы разными и нездешними ни были сюжеты, совершенно особенный цвет. Не яркий до рези - скорее наоборот, приглушенный до полушепота, но насыщенности не теряющий нисколько. И почти всегда образующий форму - лаконичную, сдержанную, смыслово наполненную. Лучший пример - «Дождь» Владимира Дайбова: здесь сквозь сплошную пелену белого тумана проглядывают какие-то белые же очертания, и земля бела и сияет, как зеркало, смотрящее на снежную равнину.
Единственным перпендикуляром к этому белому пространству - тонкий черный ствол, венчающийся мохнатой зеленой кроной, и его расплывчатая тень. Они, ствол с тенью, как будто режут бесконечное светлое пространство пополам,  и оно упорядочивается, становится цельным и собранным. И несокрушимым: сколько бы ни шли дожди, всегда будет воздух и будет земля, будет дерево на тонком стволе с роскошной кроной - только человека, любого из нас, рано или поздно не будет.
Цвет определяет все и в «Штиле» Юрия Соломкина: море, разлившееся чуть ли не на всю картину, приглушенно-изумрудное - и женщина на первом плане, кажется, тоже часть этого моря. Она в изумрудном, и руки плавно изогнуты, как волны, и голова покорно склонена: штиль. И что-то в ней даже от портрета итальянского Ренессанса, но еще ближе к зрителю - красный краб (как кровавая капля), и его присутствие нарушает гармонию между героиней и пейзажем. Штиль на море, но в женской душе - не штиль: неотрывно глядя на краба, она уже отчаялась ждать того, кто обещал приплыть. Соломкин пишет не портрет и не пейзаж - он сочиняет сложную театральную мизансцену, насыщенную психологизмом.
Картины Генриха Асафова театральны тоже, но так, как может быть театрален лубок. «Праздник сенокоса» и «Кубена» - вполне себе деревенские «картинки», изобретения примитивиста, правда, с одной оговоркой: примитивист живет после Пикассо. В асафовских работах учтен и переосмыслен трудный опыт двадцатого века - не случайно «Кубена» не что иное, как «конструктор» из цветных линий. Линии, «выстраивающие» небо, рифмуются с теми, из которых «построена» река, и с теми, что на платье у девушки с коромыслом. И точно так же рифмуются цветные «заплаты», из которых «сшит» весь «Праздник сенокоса». Картины Генриха Асафова сложны именно своей мнимой простотой.
Все вроде бы совсем несложно и у Наталии Лаврентьевой: композиция всегда лаконична и малофигурна, аскетичен цвет, форма проста. Непрост посыл. Вот «Осенние песни»: в тотальном рыжем, при этом сложенном из многоцветья, сидят двое с гармонями. Тела, инструменты, стулья - все срослось в единый организм. Срослось настолько, что руки невозможно раскрыть, а значит, нельзя «растянуть» гармонь - и песня, значит, всегда одинаковая. Заунывно-рыжая, как осень вокруг.
Фигуры Лаврентьевой, все до одной, скругленные, стремящиеся свернуться в ком. «Сантехники идут» - идут, перебирая косолапыми, круглыми ногами. И на зрителя «смотрят» две круглые спины и одно лицо - тоже круглое. И, как будто зеркальное отражение этого круглого бронзового лица, - круглая бронзовая крышка от люка, лежащая на земле. Рассказывая коротенькую историю про сантехников, Наталия Лаврентьева в конце концов выводит формулу любой человеческой жизни: все безоговорочно - по кругу. Все замыкается, едва успев начаться.
У Александра Пестерева в небольшом «Зимнем вечере» тоже выведена формула жизни: весь внешний мир - только голые стволы деревьев и белая дорога, которой не видно конца. Есть мерцающий желтым храм - как надежда, а есть человек - одинокая черная фигурка у храма. Пестерев пишет полупрозрачными красками, его письмо, как дыхание, легко и свободно, и, может быть, именно поэтому верится: деревья не преградят дорогу, а человек когда-нибудь обязательно войдет в храм.

 

Увидеть Париж и...
Михаил Шемякин - не вологжанин, и у него - тем более - не вологодский сюжет. Сюжет парижский: в 1977-м художник с мировым именем создал серию литографий «Чрево Парижа» по стопам писателя-натуралиста Эмиля Золя. Сегодня серия в коллекции «Красного Моста» - и в шемякинских работах вдруг обнаруживаются сходства с работами художников-вологжан. Сдержанный цвет, отточенная форма и острота мысли - литографии Михаила Шемякина «режут» зрителя. Каждая сама по себе - как порез.
Именно на таком движении - мясник разрезает шкуру, чтобы извлечь мясо, - строится динамика литографий. Но в этом процессе разрезания нет отвращающего физиологизма: любая шкура здесь как модное одеяние, ее распарывание - будто молнию расстегнуть. Изображая свой Париж, Михаил Шемякин смешивает воедино шик модной столицы и ужас мясного рынка. Изящными, утонченными линиями вырисовываются туши без голов, шеи-обрубыши, и хрестоматийное «Увидеть Париж и умереть» обрастает неожиданными смыслами. Нынешняя выставка в муниципальной художественной галерее в принципе территория смыслов и неожиданностей: прогулка по вологодскому «Красному Мосту» может внезапно окончиться в Париже.      
Дарья ШАНИНА
Фото автора

Партнеры