Честняков: снова и по-новому

  

 

Взоры не только из зала – даже, кажется, из соседних рам, все устремлены на… «Обнаженную женскую фигуру». Но и ее, рано написанную и так редко выставляемую у Честнякова, было бы странно считать главным откровением нынешней летне-осенней «ефимианы». Главное откровение пока скрыто от зрительских глаз: двадцать пять графических рисунков и около двухсот пятидесяти документов кологривского гения, почти полвека находившихся в личной коллекции Виктора Игнатьева (который около тридцати лет возглавлял Костромской музей изобразительных искусств), сегодня переданы в музейные фонды. И уже в скором времени обещают дать искусствоведам немало новых подсказок для разгадки великой честняковской тайны.

 

Что скрывает кожаный портфель
Пока масштабная – во весь второй этаж Романовского – честняковская выставка открывает свои двери для изумленных туристов, хранитель фонда «Графика» Нина Померанцева специально для «СП» открывает потертый кожаный портфель. И достает... лупу. Кстати, тоже в многолетних трудовых царапинах. Что портфель, что лупа – предметы, конечно, не из фонда «Графика», они сегодня – предметы особой гордости. Причем не только для Нины Померанцевой – едва ли не для всех научных сотрудников Костромского государственного музея-заповедника.
«Те, кто работал в музее в далекие шестидесятые, хорошо помнят этот портфель – подарок Игнатьеву от друзей на день рождения. С ним Виктор Яковлевич ходил еще в 1969-м», – рассказывает Нина Леонтьевна. И лупа – поясняет – портфелю ровесница: именно с ней один из первооткрывателей Ефима Честнякова в 1970-е просиживал долгие часы над картинами и рукописями кологривского самородка. В 2016-м, как будто по наследству, кожаный «саквояж» и увеличительное стекло, а вместе с ними и богатый, в триста единиц хранения, честняковский архив Игнатьева переходит современному поколению искусствоведов. Так решила вдова Виктора Яковлевича Наталья Васильевна – через семнадцать лет после ухода мужа бесценный портфель она преподнесла в дар главному музею региона.

 

Минуты созерцания
Двадцать пять графических листов из темных недр портфеля на солнечный свет извлекаются всего на несколько минут. Но даже минутного взгляда хватает, чтобы понять: здесь, на маленьких разрозненных рисунках, совершенно тот же, что и на больших живописных полотнах, Ефимов мир. Только расколотый на части. При всей сказочности сюжетов, при всей загадочности цвета, приглушенного, но как будто излучающего тихое сияние, магия большинства картин Честнякова, кажется, все-таки в ином – в какой-то удивительной, одному Ефиму подвластной композиции.
Нагромождение лиц, почти одинаковых, но невероятно разных, сосуществование лишенных чего бы то ни было плотского, практически в символ возведенных фигур – и вот уже зритель оказывается внутри полукруга. Здесь, рядом с ним, могут выплясывать ряженые, может явиться Тетеревиный король или воплотиться светлый ангел, но что бы ни происходило внутри этого, образованного дорогими для Ефима лицами-фигурками, пространства, оно обязательно – свято. И, конечно, противопоставлено всему, что творится где-то там, далеко, за спинами. Как бы ни бушевал мир – словно бы верит Ефим – родного Шаблова не коснется беда, пока есть он – плотный, надежный крестьянский круг. Этакая крепость (а может быть, духовная твердыня?) из чудесных людей.
На двадцати пяти подаренных Натальей Игнатьевой графических листах – чудесных людей портреты. И вот в чем чудо: кажется, закрой одной рукой прически, другой закрой одежду – и лица проявятся совершенно одинаковые. Только потом понимается: одинаковы не лица – одинакова их коллективная эмоция. Всегда спокойно сложенные губы, всегда открытый прямой взгляд – так пишут лики на иконах. Словно на иконах, поднятые до уровня плеч руки (явно символический жест) – как правило, у женщин или детей. И именно женщины с детьми на руках, точнее, их изображения, близки к иконописным образам, к образам богородичным.

 

Преемник академической школы
«Вот эти работы, можно сказать, выставляются впервые», – ведущий научный сотрудник Костромского государственного музея-заповедника Татьяна Сухарева останавливается в первом же зале большой экспозиции. И, перехватывая изумленный журналистский взгляд, спешит развеять сомнения: «Да-да, они тоже кисти Ефима Васильевича». Потом поясняет: ранний Честняков, как художник начинавшийся в Петербурге, был достойным преемником русской академической школы. Если не сказать смелее: был самодостаточным продолжателем мировой живописи вообще.
«Обнаженная женская фигура» – дань античному искусству с его эстетизацией тела, скульптурностью формы и «прозрачностью» сюжета. Однако дань, отданная именно на излете XIX века: здесь Честняков работает выпуклым, крупным мазком и сложным, смыслово наполненным цветом. Оттенки настолько богаты и так умело сведены, что написанное кажется невероятно объемным, противоречивые эмоции – от восхищения красотой женского тела до страха за эту хрупкую красоту – охватывают зрителя одновременно. «В кафе» – вообще сплошная эмоция, безоговорочный импрессионизм. В смятенном, размытом воздухе не «считываются» лица – только мелькают, как видения, изогнутые брови и острые носы, пушистые усы и алые шляпки. И ощущается физически табачный дым и звон бокалов, музыка разговоров и просто музыка.
Как музыкальная партитура, сочинены ранние «Пряхи»: здесь образы пластичны, движимы, цвет как будто звучит, и так трудно верится, что этот невероятно слышащий художник однажды перестал вслушиваться в современность. Раз и навсегда ушел в навеянную кологривскими пейзажами и обитателями вневременную идеалистическую сказку. Со временем у Ефима Васильевича и в самом деле были непростые отношения – подтверждает Татьяна Сухарева. И цитирует самого Честнякова: «Я либо ранний, либо поздний – всегда не в пору».

 

Ефимова обитель
И не к месту, как оказалось, тоже: однажды убежавший из родного Шаблова, в больших городах Ефим так и не смог стать своим. Но и для крохотной родины, куда, конечно, вернулся, до конца дней оставался немного чужим, «тамошним», «ученым». А потому и укрывался в том самом пространстве, где место и время можно выбрать самому – в искусстве. Татьяна Сухарева бережно листает выцветшие, обветшавшие, испещренные карандашом листы, отныне пополнившие фонд «Документы» – на них фрагменты книги о Марко Бессчастном, литературном альтер-эго Честнякова. А еще письма к сестре Александре и друзьям Юрию Репину и Анне Погосской, где, кроме тяжелого бытового, такое великое духовное: «Искусство строит обители для этой и будущей жизни».
Свою обитель на все времена – и именно в искусстве – Ефим Васильевич построил: огромное полотно «Город Всеобщего Благоденствия», кажется, и есть главное честняковское завещание. Пространство его мечты, где так запросто уживаются городское и деревенское, где у домов нет стен и где для каждого есть место. Но и такое знакомое полотно, не говоря об остальном наследии Ефима, предстоит еще читать и читать – что двести пятьдесят документов, подаренные Натальей Игнатьевой, помогут в этом, искусствоведы не сомневаются. И надеются, что однажды вслед за ними прочитать если не все, то очень многое о Ефиме Честнякове сможет любой – в объемной книге, для которой, как и для самого кологривского гения, просто не может не прийти свое время.

 

Дарья ШАНИНА

Партнеры