Островский. «Шинель»

 

 

 

 

Коммуналка из раннего социализма, разросшаяся во всю сцену, – это совсем не Гоголь. Говорящая собачка, к тому же еще и лихая балалаечница – тоже не совсем Гоголь. Гоголь в последней премьере двести седьмого театрального сезона появляется только под занавес, когда и драгоценная шинель, и ее уже покойный хозяин – и та, и другой «блуждают» среди живых. И хотя гоголевская «Шинель» вроде бы с трудом сочетается с огромной коммуналкой и музыкальной собачкой, все они «в сумме» на костромской сцене и вовсе дают «Не было ни гроша, да вдруг алтын» Островского. Вообще-то неожиданно, но от режиссера Сергея Кузьмича – ожидаемо очень.

 

Быт или не быт
Театральная лодка Островского и Кузьмича никогда не разбивалась о быт. В утопающем в полиэтилене, безнадёжно-сером Калинове (здесь случилась «Гроза») то и дело пробегали электрические разряды, вспыхивал жёлтый свет, ходуном ходило небо – это Кулигин проводил свои магические опыты. По набережной Бряхимова (здесь жила «Бесприданница») бесконечно сновал какой-то чудной духовой оркестр: толпа цыганок в подвенечных платьях и с музыкой Бреговича.
Припадая к огромной стеклянной плоскости, перерезающей по диагонали сценическое пространство, они беззвучно и жутко открывали рты. Напряжение не покидало ни на минуту, постоянно нарастало предчувствие катастрофы. Мистическое превращало спектакли Кузьмича по Островскому в трёхчасовые чародейства. С неизменно странным и страшным и финалом.
«Не было ни гроша, да вдруг алтын» – историю, которая, как и «Гроза» с «Бесприданницей», тоже кончается за упокой (тут всё завершается самоубийством), – главный режиссёр костромского драматического ожидаемо начинает с необъяснимого.
Рассевшиеся прямо перед домом на деревянных скамейках люди смотрят спектаклик теневого театра: на белой ткани, в круглом световом пятне, появляются и исчезают крошечные тени. Девчонка с двумя распушёнными хвостиками аккомпанирует на балалайке, все дивятся, вечер погожий – благодать. Вдруг одна тень начинает стремительно расти на экране, напоминая чьё-то огромное лицо – и вот экран уже «свержен». А лицо из него высовывается действительно знакомое – квартального Тигрия Львовича Лютова (Андрей Щелкунов), ещё до начала спектакля усердно патрулировавшего партер.
От волшебного явления (театр, тени, темнота) к появлению полицейского – Сергей Кузьмич в секунду поэзию превращает в прозу. «Вталкивает» и персонажей, и зрителей в быт. Вслед за Лютовым появляется свет и обнаруживает совершенно неприглядную картинку, созданную художником Еленой Сафоновой: дом, перед которым показывали представление, оказывается, не что иное, как коммунальный барак. Сколоченный из разномастных кусков дерева (и дерева ли?), он напоминает ветхую, всю в заплатах и не залатанных дырах, одёжу. Здесь почти что натыкаются друг на друга дверь в комнаты Крутицких, дверь в квартиру Мигачёвых, дверь в лавку Епишкиных и сортира дверь. Чуть просторнее и благополучнее наверху: на втором этаже есть и балкончик для променада, и мягкое кресло для философствования. Вот только вход туда открыт лишь состоятельным Епишкиным да полицейскому Лютову.

 

Только от жизни собачьей
Да и сами обитатели этого дома-муравейника – зрелище малоприглядное. Дородный Епишкин (Алексей Галушко), в мягкой кепке и с массивной цепью на шее, вышагивает размеренно и одеревенело, как истукан. Как главарь этого коммунального мира. Его жена Фетинья Мировна (Надежда Залесова) и примкнувшая к ней Домна Евсигневна Мигачёва (Татьяна Никитина), обе в безвкусных пеньюарах, всё распушают перья. Причём и в прямом (на них перьевые боа), и в переносном смысле: «мамки» в этом мирке, они обсуждают и осуждают всех.
Младшая Епишкина – Лариса, когда её играет Анастасия Краснова, вовсе не женщина – самка (Оксана Меркулова, напротив, играет женщину, роковую и скучающую). На щупленького Елесю Мигачёва (Денис Дубровкин) она набрасывается с животным голодом в одной из первых сцен и так до самого финала уже не выпускает его из своих когтистых лапок.
Опираясь всего на один незначительный факт (в пьесе впроброс упоминается, что Елеся Насте, племяннице Крутицкого, подарил собачку), Кузьмич выстраивает на подмостках мир-перевёртыш: здесь, в бараке на окраине Москвы, люди живут совсем по-собачьи. Обитают в комнатах-конурках, сбиваются в стаи, подтявкивают вожаку и лаются, грызутся – когда Лютов впервые, ещё до поднятия занавеса, решит сунуться в этот двор, на него «обрушится» из-за занавеса дружный остервенелый лай. И тот же квартальный наблюдатель чуть позже процедит сквозь зубы, кинув на двухэтажный барак не презрительный, а какой-то равнодушно-усталый взгляд: «Уж хоть бы развалился совсем поскорее». От такой собачьей унылой жизни (и эта тема – унылости местечкового существования, уже звучавшая в «Грозе» и «Бесприданнице», для Кузьмича, оказывается, сквозная) устал даже тот, кто просто наблюдает за ней со стороны.
И вот перевёртыш: в мире людей, живущих по-собачьи, по-человечески живёт лишь... собака. Когда рушится театр теней и на свет показывается истина вещей, вдруг обнаруживается, что миловидная балалаечница с двумя хвостиками – не девушка вовсе, а собачка. Но только ей, блуждающей по двору на длиннющей цепи, режиссёр дарует человеческую, нормальную жизнь. Анфиска Оксаны Меркуловой (почти бессловесная роль – ещё одна явная удача молодой актрисы) мечтательно тренькает на балалайке, радостно возвещает: «Жених! Жених! Жених!» и даже прыгает от счастья, когда к Насте приходит любимый, и хмурится, если что-то в огромной коммунальной «семье» идёт не так – находясь на сцене беспрерывно, она каждую секунду живёт осознанно и насыщенно. Не напрасно живёт.

 

Последняя жертва
И единственная – уже просто самим своим существованием в пространстве спектакля – подготавливает зрителя к «фирменному» финалу Сергея Кузьмича. Финалу странному и страшному, но, пожалуй, первый раз – наступающему вдруг. Впервые почти трёхчасовой спектакль по Островскому у Кузьмича обходится без тотальной наэлектризованности и смутных предчувствий. Без тока и без магии. Нарочито бытовые сцены, небольшие беды и крошечные радости коммунального двора сменяют друг друга ненапряжённо, размеренно, временами даже образуя темпоритмический «затор». Маленькие люди увязают в социальных и любовных микроконфликтах – зритель, никуда не торопясь, сопереживает в своё удовольствие.
Сопереживать в действительности есть кому: на фоне Фетиньи Епишкиной, которую Надежда Залесова играет однородно – недалёкой, заносчивой, разбитной, но по-своему обаятельной, Домна Мигачёва Татьяны Никитиной выглядит и мудрее, и человечнее. И сложнее: в ней материнская любовь и жалость к сиротке Насте соседствуют с беспринципностью нищеты. Анна Крутицкая Натальи Иншаковой, наоборот, играет нищету принципиальную: в грубых ботинках и грубом платье, она грубо, безапелляционно проповедует жестокий аскетизм.
Насколько разные Домна и Анна, настолько разные и их дети. Сын Мигачёвой Елеся, которого явно в удовольствие себе, а значит, и в удовольствие зрителю играет Денис Дубровкин, поначалу инфантильный озорной паренёк (здесь молодой актёр от души комикует, балуется), позже, когда найдёт большие деньги, – уже мужчина, готовый ради благополучия своей семьи на подвиг. Настя же у Евгении Некрасовой готова на всё ради собственного благополучия, приличной жизни: для неё побираться не стыд, если на собранное можно купить новый платок и хорошего чаю. И, несмотря на все беды, её совсем не жаль: в этой девушке так много уверенности, резкости, что понимаешь – она найдёт способ выбраться из нищеты.
Впрочем, способ находится сам: дядя Михей Михеич Крутицкий повесился. И у вечного побирушки в шинели вдруг обнаружились миллионы. Вот только внутренне мотивировать этот нелепый суицид (вся причина: какие-то десять тысяч случайно обронил на улице) для актёра, играющего Крутицкого, пожалуй, самая сложная задача постановки. Дмитрий Рябов мотивирует увереннее, чем Игорь Гниденко: Крутицкий Рябова жаден до безумия и реально жесток (Гниденко именно жёсткости, одержимости деньгами не хватает) – и невозможно жалок, когда обнаруживает пропажу. Как-то совсем размякнув, он снимает с Анфиски ошейник и, уходя в сад, надевает его на себя. А потом, весь в белом, выносит шинель и вешает на берёзу. Из неё, пока кругом говорят о повешении, сыплются купюры и парят над сценой – и все вмиг становятся счастливы: и нашедший десять тысяч Елеся, и его мать, и Епишкины, наконец выдающие Ларису замуж, и теперь безмерно богатая Настя, и её разорившийся жених (Всеволод Ерёмин). И сам Крутицкий, блаженно улыбающийся – уже на том свете. Чтобы собачья жизнь стала человеческой, достаточно было всего-то одной жертвы. В спектакле Кузьмича эту жертву принёс Крутицкий, самый жестокий из всех, – как-то странно и страшно.

 

Дарья ШАНИНА
Фото предоставлено Костромским государственным драматическим театром имени А.Н. Островского

 

Партнеры