Аслан и Людмила

 

Ей оставался последний рывок. Он мог бы написать для нее песню, чтоб наверняка закрепилось: талантливая певица. Мог бы снять с ней фильм, чтобы вновь подтвердилось: гениальная актриса. Но он облачает ее в роскошное, наносит ей невероятный макияж, «сооружает» для нее невиданные прически - и в память страны навсегда врезается: великая женщина. В фотопроекте «Моя Люся» Аслан Ахмадов делает для Людмилы Гурченко большее из всего, что можно было сделать перед ее уходом - забыв про все фильмы-песни, он позволяет «своей Люсе» быть просто красивой и любимой. Красота и любовь Аслана и Людмилы до конца мая (прямиком из Москвы) в Романовском музее Костромы.

 

Нет и никогда не будет
Он заставляет ее льнуть к красавцу, брать в руки длинный мундштук. Покушаться на убийство. Но Гурченко вяло прикусывает мундштук, обнимает мачо, как вековой дуб - не чувственнее, даже на всемогущее лезвие ножа смотрит равнодушно. И из всего многообразия эмоций, на которые так старательно провоцирует фотограф, испытывает, кажется, лишь одну - к самому фотографу бесконечное доверие. И даже на крупный план (здесь лицо будто под микроскопом: каждая клетка видна) в свои семьдесят с лишним согласна.
«Я влюблена в Аслана и в то, что он делает», - однажды обронит Людмила Марковна. «Ахмадов - последняя любовь Гурченко», - моментально разбалаболят все. И только Аслан заговорит лишь через год после смерти Люси: «Мне не хотелось ни поддерживать этот нелепый слух, ни развеивать. Общественное мнение меня не интересует».
И многословным объяснениям спустя уже почти пятилетие предпочтет фотографическое признание - «Моя Люся». «Моя» - не в смысле «принадлежавшая». «Моя» - значит, такая, какой нет и никогда не будет у других. Общавшийся с Людмилой Гурченко (очень важно: супруг Сергей Сенин знал и одобрял) чуть ли не каждый день на протяжении нескольких лет, фотограф Аслан Ахмадов понял о великой главное.


Всегда на виду
Она может «менять цвет»: в четырех залах Романовского музея Гурченко с белокурыми волнами, ярко-рыжим беспорядком и, конечно, фирменными русыми кудряшками. Она может менять настроение: то вышагивает гордо, то беззащитно жмется к стене, то ядовито усмехается, то вот-вот позволит появиться слезе.
Она даже пол может поменять: только-только была в призывно облегающем и с декольте, вдруг широкие брюки, рубашка, пиджак - что-то вроде циркового конферансье. Но одно, пусть Гурченко и в мужском костюме, не меняется (и это и есть главное): она - женщина. Которой очень хочется любви.
Ахмадов «свою Люсю» любит. В любом цвете, в любом настроении, в любом костюме - и вслед за собой заставляет влюбиться в нее весь мир. Не влюбиться просто немыслимо: Гурченко, какой бы ни была композиция фотоработы, какими бы ни были соотношения света и тени, - всегда смысловой и эмоциональный центр. Всегда на виду. Вот она спиной, к тому же удаляется, но даже здесь не замечается ничего вокруг - только гордо вскинутая голова, только стать несгибаемой женщины, только твердый, уверенный шаг. Шаг, право на который Людмиле Марковне пришлось заслужить - многолетними мучениями.
При виде него смеялся весь мир, но только Гурченко было не смешно: клоун Олег Попов во время съемок на льду музыкального фильма «Мама» упал и сломал партнерше ногу. Закрытый перелом со смещением, девятнадцать осколков под кожей - в 1976-м такое грозило Людмиле Марковне инвалидностью. Спустя сорок лет великолепная Гурченко на каждой фотографии не то что на своих ногах - на высоченной шпильке. И это лишь одно из бесчисленных преодолений. Были годы творческого забвения, были десятки любовных драм, была дочь, которой как будто и не было (отношения не сложились), - может быть, поэтому у усталой дамы в строгом сером отчаянно сжаты руки. Но и такую, будничную, несчастливую, будто проклятую Гурченко Аслан Ахмадов очень любит.

 

Люсины глаза
Он любит ее, циничную, самоуверенную, помолодевшую, - такая Людмила Марковна за гримировальным столом в шикарных перьях. Осталось только надеть сережку - и на подмостки выйдет стопроцентно сильная женщина: сценический грим (и это во многих чисто «театральных» фотопортретах) как будто обеспечивает ей неуязвимость.
Сцена же вообще превращает в несвергаемого идола: на алых ступенях, ведущих к вершине славы, Гурченко замирает золотой статуэткой - Ахмадов восхищается силуэтом, Ахмадов, кажется, даже видит исходящее от актрисы нечеловеческое свечение. И очень боится заглянуть ей в глаза.
В масштабном фотопроекте «Моя Люся» много стати Гурченко, много ее лица - и невероятно мало глаз. Отведены в сторону, просто закрыты, спрятаны под париком - и только изредка устремлены на зрителя. Но когда устремлены, отвести глаза хочется уже самому: взгляд Гурченко - взгляд античной героини, заранее знающей волю богов.
Потому и курить неинтересно, потому и не нужен мачо, потому и убивать нет смысла - все равно все будет, как предначертано, как будто бы говорят Люсины глаза. Что у поэмы «Аслан и Людмила» будет вот такой - пусть не счастливый (Гурченко ушла в 2011-м), но красивый (проект «Моя Люся» теперь колесит по стране) - финал, Людмила Марковна тоже знала наверняка.

 

Дарья ШАНИНА

Партнеры