Прощание с матерым

 

 

Монументалист – в случае Каткова – не профессиональное предпочтение. Это жизненный выбор: не признававший никаких границ в искусстве, он в принципе только одну границу признавал – верхнюю. Максимальную. Для своей юбилейной выставки в 2015-м
(ему вот-вот должно было исполниться семьдесят пять) Виктор Катков придирчиво отбирал лучшее – в 2016-м для «прощальной» выставки (художника не стало в минувшем июле) лучшее придирчиво отобрали супруга и дочь. Если бы дожил, увиденным в минувшую пятницу в трех залах муниципальной художественной галереи Костромы Катков наверняка – в кои-то веки – остался бы совершенно доволен.

 

Пространство дробится

В двадцатилетней истории «муниципалки» этот пятничный вернисаж – чуть ли не первый без Виктора Каткова. На каждый предыдущий он прибывал заранее, чтобы до начала массовых прений «все про выставку» уже понять для себя. Чтобы чужому мнению за неимением собственного вдруг не подчиниться. Вот и катковская кисть (самобытный мазок – первое, что поражает, когда оказываешься у ранних живописных работ) такая же: «действующая» смело, задиристо, непокорно. Непокорно – как бы ни был покорен начинающий художник Полем Сезанном и «Бубновым валетом».
Это, несомненно, от них, смельчаков второй половины девятнадцатого - начала двадцатого, – пейзажи, чересчур щедрые на цвет, именно цветом продиктованные формы. «Пейзаж с лодкой» и «Пейзаж с красной церковью» – оба будто «сшитые» из крупных, неоднородных лоскутов: здесь пруд – лоскут, и церковь – лоскут, и лоскут – пригорок (недаром Виктор Катков еще и настоящий мастер витражей, тоже «лоскутных» по сути). Вот только каждый из этих ярких лоскутов сотворен из десятков оттенков – и объекты становятся выпуклыми, объемными, становится многомерным и динамичным пространство.
В «Красных домах» и «Красном диване и трех подсвечниках» пространство вообще дробится, как в калейдоскопе: вдоль монолитных и статичных алых домов буквально бежит «выложенная» из сотни мазков-«осколков» дорога, вокруг застывшей безликой фигуры «извивается», «струится», «танцует» воздух в бордовой комнате – в лучших художнических традициях Серебряного века Катков пишет мир, стремительно несущийся в какие-то мистические красные дали.
Но уже здесь, в этих «поклонах» великому прошлому мировой живописи, виден самобытный и самовольный художник: молодой Виктор Катков, как и Виктор Катков зрелый, больше всего интересуется пространством (потому он и бе-
зоговорочный монументалист). Безграничием Божьего мира, в котором так много гармонии и так немного человека.

 

Сверхчеловеческий максимализм

В нынешней, так и не ставшей юбилейной, экспозиции – только малая часть колоссального катковского наследия. И все же на целых три зала муниципальной художественной галереи всего-навсего портретов пять – необъяснимо мало. «Автопортрет в треуголке» – здесь в линию сомкнутые губы, глаза-штрихи и бескровное лицо – напряженный, даже сумрачный образ. Сравнить бы с Наполеоном (головной убор – фирменный его), но именно это сравнение приходит на ум последним. В «Автопортрете», как и в самом Викторе Каткове, наполеоновского ничего. Разве что волевой подбородок и где-то внутри сидящая безоговорочная целеустремленность. Сидящий где-то внутри сверхчеловеческий максимализм.
«Христос с распятия» – даже не портрет, а разлитая по холсту боль: все в алых брызгах, и вместо человеческого лица сплошные шипы. Короткие «шипы» глаз и бровей, чуть длиннее «шип» носа, шипы тернового венца на лбу – всего лишь несколькими штрихами Виктор Катков рисует главную трагедию нашей эры. И точно так же, как в «Автопортрете в треуголке», предпочитает совершенно нейтральный фон: здесь что-то вроде окровавленного неба, там – что-то вроде беспросветной мглы. Но и здесь, и там – ни в коем случае не привычный земной мир. Мир и человек на живописных полотнах и графических рисунках Виктора Каткова почти всегда порознь.
Они могут сойтись только однажды – когда труд: «Режут овец» или «Отбивают косы» – катковское посвящение нелегким, но светлым крестьянским будням. В советские годы много колесивший по русской глубинке, художник, кажется, именно в ней, этой глубинке, разглядел вселенскую гармонию. На «трудовых» картинах мир свободно дышит и размеренно движется: прямые и чуть изогнутые линии скрещиваются и расходятся, формируя динамичное и одновременно спокойное пространство.

 

Выстраивая  гармоничный мир

В таком пространстве и персонажи успокоенные: лишенные индивидуальных черт (вместо лиц тут словно бы неяркие нимбы), сидящие в канонических позах, они очень напоминают православных святых. Святые (взять хотя бы «Заволжских старцев»), наоборот, сказочно-ярки, прорисованы дотошно: у них выразительные суровые лица, «боярские» бороды и книги в руках, похожие больше не на книги, а на драгоценные шкатулки. Настоящий, праведный христианский мир для Каткова все-таки не на нарядных византийских фресках – в суровых и лаконичных картинах крестьянского труда. А вот абсолютное счастье – в деревенских (без человека!) пейзажах.
От буйного красного, организующего пространство в ранних работах, Виктор Катков в своих работах зрелых приходит к цвету деликатному и лаконичному: здесь умеренный коричневый (это уютная деревянная избушка в работе «Судай. Зима») встречается с теплым голубым (это «раскрашенный» солнцем снег в той же работе) – вместе они, контрастируя и сопрягаясь одновременно, «выстраивают» абсолютно гармоничный мир.
Мир покатых крыш и округлых сугробов, словно смотрящихся друг в друга – без углов, резкости и попирания. Мир неисчерпаемого света и постоянного тепла – это то самое простое совершенство, которое очень сложно написать. Это тот самый максимум, о котором только может грезить художник. И в этом смысле Виктор Катков – максималист не на словах, а на деле. Очень требовательный к себе и к другим в искусстве, он собственным требованиям отвечал сполна.

 

Дарья ШАНИНА 

Фото автора

 

 

Партнеры