Всем смертям назло

 

в Костроме встретили сразу три музыкальных рождения 

 

 

Их – день рождения своего маэстро, день открытия нового зала, день явления фортепианного гения – Кострома так ждала в ноябре. Что в этом же самом ноябре Пулково утонет не в приветственных возгласах – в поминальных молитвах, совсем не ждал Петербург. Что город любви вмиг превратится в город смерти, Париж не ждал. А потому Костромской губернский симфонический оркестр под управлением Павла Герштейна вместе с собственными радостями весь ноябрь переживает трагедии других: 7-го с американцем Эндрю Тайсоном и Московским хоровым театром молится о мире, 15-го с французом Люкой Дебаргом проклинает войну. И тремя музыкальными рождениями, похоже, очень надеется остановить сотни несвоевременных смертей.

 

Моцарт. Молодость. Молитва

Когда выходишь на сцену, чтобы на глазах у сотен отпраздновать собственный день рождения через неделю после национальной трагедии, наверное, не легко. Но художественный руководитель Костромского губернского симфонического оркестра Павел Герштейн вечером 7 ноября с легкостью задувает свечи на огромном именинном торте. Легким движением (спорт маэстро любит чуть меньше, чем музыку) фрачный пиджак дирижера меняет на фирменную футболку «Спартака» - подарок от президента костромского футбольного клуба Александра Соколова. И обращается к жизнерадостному Моцарту. Кажется, тоже очень легко.
Но именно это - играть саму жизнь, когда вокруг одна смерть - сложнейшее из умений. Впервые за последние несколько лет свой «деньрожденный» концерт Герштейн с безразмерных подмостков КВЦ «Губернский» переносит на тесную филармоническую сцену. Приглашает не могучую Государственную академическую хоровую капеллу имени А. А. Юрлова, а изящный Московский хоровой театр под руководством Бориса Певзнера. Вместо без преувеличения музыкальных «глыб» - кантаты Карла Орфа «Carmina Burana» и «Петрушки» Стравинского - избирает «короткую мессу» Вольфганга Амадея Моцарта и его же двадцать пятый фортепианный концерт. Почти невесомые. С измученной земли устремляющиеся ввысь - туда, где царствует успокоение.
Концерт «С днем рождения, маэстро!», пусть вслух здесь никто не говорит о недавней российской трагедии, вечером 7 ноября вдруг превращается в многоголосую светлую молитву. Не столько в память о погибших, сколько во имя будущих: музыка Моцарта убедительнее тысяч слов призывает к мировой гармонии. С нее, этой гармонии, и начинается все: месса соль мажор зарождается из какой-то совершенной материи, где голоса струнных и человеческие голоса сосуществуют неразделимо и необъяснимо-красиво.
«Катаклизмы», конечно, будут: уже во второй части станет чуть более рваным ритм, в третьей явственно зазвучит тревога, но торжество гармонии все-таки неизбежно. Месса завершается будто бы прорывом в абсолютный свет - без пафоса и назидательности Костромской симфонический оркестр и Московский хоровой театр вместе провозглашают царство благодати. Божественное по своей природе.
И в этом парадоксальность Московского хорового театра под руководством Бориса Певзнера: в «разговоре» о божественной абсолютной гармонии голоса его солистов так же не заменимы, как и в «разговоре» о земной неразделенной любви. Пропев «короткую мессу» Моцарта, в сюите из оперы «Порги и Бесс» Джорджа Гершвина они снова поют - уже о чувстве мужчины, нутряном и трагичном, и страстном, хотя и не без доли лукавства чувстве женщины. И снова голоса «переливаются» и «сверкают», словно грани драгоценного камня на солнце: какая именно грань и как именно сверкнет, предугадать невозможно. Оркестр тоже не предугадываем: его сложный звук легко и азартно существует на почти джазовой импровизационной волне. То «медитирует», то «флиртует», то «выплясывает».
В двадцать пятом фортепианном концерте Моцарта и Костромской симфонический оркестр, и солист Эндрю Тайсон - безоговорочно - молятся. Пусть порыв оркестровых инструментов мощен и серьезен, а инструмента солирующего, наоборот, нежен и игрив, но и тот и другой устремлены исключительно ввысь. Вся первая часть именно этим стремлением и движима, как будто она - юная душа, порывисто и глубоко вдыхающая жизнь. В этой жизни нет ни страха, ни разочарований - только светлый, как диалог фортепиано и флейты, настрой, только чистый взгляд.
И даже тяжелый вздох духовых, с которых начинается часть вторая, не что иное, как «страдания юного Вертера», беспричинная юношеская тоска. Она бесследно рассеется уже в третьей части, когда скрипки станут «выписывать» чудные вензеля, им будут вторить виолончели и духовые - и бравый фортепианный «разбег», вдохновленный этими красотами, не сможет остановить ничто. Как пытливый молодой голос, «голос» фортепиано то и дело будет задавать быстрые вопросы - и, словно ответ на них свыше, прозвучит в финале мощный оркестровый раскат. Ответ, понятный без всяких слов: что бы ни случилось, надо жить.

 

Евангелие от Люки. Апокалипсис от Петра

Это случилось ровно три дня назад: в Париже без предупреждения поселилась смерть. Но даже если родная Франция в крови, вечером 15 ноября в пока еще неродной России он должен продолжать жить. Обязан выйти к роялю – свое внезапное рождение фортепианный гений Люка Дебарг, кажется, противопоставляет вечной жестокой смерти. И воскресным вечером в Большом зале Костромского губернского симфонического оркестра (зале тоже новорожденном, принимающем первое крещение) именно смерти назло «оглашает» собственное Евангелие. Евангелие от Люки.
Все сказанное им не может не быть чудом: пришедший в музыку всего четыре года назад, нынешним летом этот 25-летний француз стал легендой Международного конкурса имени Чайковского. Он воспроизводит сложнейшие музыкальные сочинения, что называется, «на слух», он выдает такие интерпретации классики, что мэтры и мастера разводят руками, он обладает необъяснимой энергетикой. 15 ноября в Большом зале бывшего «Патриота» он вместе с костромским симфоническим исполняет не четвертый фортепианный концерт Рахманинова – он действительно «прочитывает» собственное Евангелие.
Оно начинается с безапелляционного «взвизга» струнных, звучащего, как приговор, и смиренно-печальной фортепианной фразы. Полного согласия того, кто этот приговор принимает. Чуть позже возникнет яростное сопротивление: жуткое тремоло контрабасов (их «голос» кажется гласом Божьим) и напряженное гудение духовых обрушиваются, как могильная плита, – фортепиано (его «голос» – это голос Христа) в своих каденциях отчаянно упирается. Эта борьба то возникает снова, то вновь завершается – и наконец, уже во второй части, сходит на нет. Струнные успокаивают, почти баюкают, и фортепиано начинает изящную, виртуозную пляску, так похожую на череду добрых, чудесных дел.
После, как и положено, возвращается огромное-неотменимое – и, как бы ни «мчались» звуки, рождающиеся под пальцами Дебарга, оно настигает. Теперь уже навсегда. Распятие свершилось, крест прочно стоит на Голгофе. Что будет затем, ясно из второй части воскресного концерта: Костромской губернский симфонический оркестр в продолжение вечера играет шестую (ставшую собственным реквиемом композитора) симфонию Петра Ильича Чайковского. Играет Апокалипсис от Петра.
Герштейн посвящает ее жертвам египетской катастрофы и парижских терактов. Но, в принципе, можно и не объяснять: в этой интерпретации шестой симфонии Чайковского ровно две трагедии и ровно два образа – жертвы и палача. Первый создают струнные: их постоянное издерганное тремоло – паника, которую не остановить. Вторую духовые создают: их нечеловеческая мощь ощущается физически. Дважды жертва и палач сойдутся в схватке, смертельной и жуткой – звучать пронзительнее для оркестра, кажется, невозможно. И во второй схватке неотменимый рок, конечно, одолеет: мерное гудение контрабасов – эпитафия по всему когда-то живому и дышавшему. И напоминание еще живому и дышащему: главное все-таки – быть. В ноябре 2015-го это напоминание, как никогда, звучит не риторически.

 

Дарья ШАНИНА.
Фото автора и из архива Костромского губернского симфонического оркестра

 

Партнеры