Стена кирпичная, шумы вокзальные

В такой «обстановке» в костромском драмтеатре теперь держат «Невольниц» Александра Островского

 

Кузьмич и Островский впервые – после «Мудреца» и «Волков и овец», «Грозы» и «Бесприданницы» – сходятся на не хрестоматийном. Художник-постановщик и художник по костюмам впервые (раньше Елена Сафонова была в одном лице) «раздваиваются». Всегдашний герой и возрастной грим вместе впервые дают совсем не героического «мужа в летах». Премьерные «Невольницы» по одноимённой комедии Островского, которых в Костромском государственном драматическом театре показывают весь нынешний март, оказались трижды неожиданными. При том, что сверхъестественного в них вроде бы ничего нет.

 

Мир первый. Бархат и поэзия
Евдоким Егорыч, слегка седеющий и слишком работающий, молодую-бездельную Евлалию, понятное дело (как-никак жена), любит. А та молодчика-красавчика Артемия Васильича боготворит долго-долго, пока вдруг не объявляется «благотворительница» Софья. К концу четвёртого акта с любовного треугольника Островский переориентирует-таки своих простоватых «Невольниц» на любовный квадрат.
Вот только всё это, треугольники-квадраты драматурга, для режиссёра Сергея Кузьмича, похоже, мало занимательная геометрия. А потому многочисленные драматургические углы он с самого начала «расправляет» в две параллельные прямые: воздушно-поэтическая и жёстко-реалистическая линии проходят через весь спектакль. Границы двух противоборствующих миров обозначают невероятно чётко.
В приватной love story, сочинённой Островским (муж, жена, любовник и этого самого любовника любовница – случай, по большому счёту, частный), главреж Сергей Кузьмич сегодня прочитывает чуть ли не мировую драму. И именно миры, которым никогда не сойтись, хотя они всегда бок о бок, выводит в главные герои своего премьерного спектакля. Художник-постановщик Елена Сафонова невероятно способствует.

 


Границу первого мира главный художник наносит чертой почти непрерывной и немыслимо яркой. Алый, от «сочности» хоть зажмуривайся, благородный бархат сплошняком натянут от колосников до подмостков. Всё, что перед ним, – поэзия, искусство, невесомость: сафоновские «фирменные» люстры (что-то такое, прозрачное и манящее, уже было в «Нахлебнике»), кажется, плывут над стильной барной стойкой. А вдоль неё, по напитанному рифмами и нотами воздуху, порхает вместе с игрушечной бабочкой нимфоподобная Евлалия Евгении Некрасовой. Порхает и сочиняет, сочиняет, сочиняет.
Весьма любопытный режиссёрский приём - в мир собственного сочинения, абсолютно поэтический и целиком искусственный, сама Евлалия-Некрасова «вписывается» прекрасным арт-объектом. Она, похоже, и не женщина вовсе: она роскошная гипсовая статуя, однажды являющаяся из-под покрывала на алом фоне, – когда тело своё замужняя Евлалия отдаёт служащему мужа Артемию (Всеволод Ерёмин).
Она безоблачное сопрано, распевающее легковесные романсы под фортепиано, когда счастье с любовником кажется вечным. Она рваный, ломкий, порывистый танец (в этой contemporary-вставке угадываются хореографы «Диалог Данс» Евгений Кулагин и Иван Естегнеев), внезапно возникающий в сценической мгле, – когда любимый заподозрен в измене. Она сплошное искусство, бесконечный эфир, вечная мечта, не видящая, точнее, не способная видеть страшную кирпичную стену за спиной.

Мир второй. Кирпич и реальность
Рыжий, неровный, как будто болезненной коростой покрытый кирпич показывается в окне и в дверном проёме – границу второго, реального, мира Елена Сафонова едва-едва намечает. Но именно из этого мира, сурового и несокрушимого, являются в поэтический мир Евлалии все: уже поседевший, но ещё породистый муж Евдоким Егорыч (заслуженный артист Костромской области Дмитрий Рябов), его холёный компаньон Коблов (Влад Багров), кобловская жена, по-змеиному извивистая и резкая Софья (Анастасия Краснова), наконец, чудаковатые слуги Марфа Севастьяновна и Мирон Ипатыч (заслуженные артисты России Татьяна Никитина и Игорь Гниденко). Все, кроме смазливого Артемия Всеволода Ерёмина.

 


Он, щеголеватый (узкие брючки, мягкие жилетки, игривые бабочки, стильные шарфы здесь у всех мужчин костюмы сочинения Елены Беловой) и порывистый, застывает в дверном проёме на границе двух миров. Шикарным портретом на жутком кирпичном фоне кажется. Вот эту ежесекундную раздвоенность - поэтическую наружность и жестокое нутро – Ерёмин честно отыгрывает все два с половиной сценических часа. Картинно-нежно ведёт Евлалию по скользкой поверхности барной стойки, но целует, под эту самую стойку увлекая, небрежно-холодно. И так же небрежно малюет мелом свою с Евлалией историю любви. Кое-как пишет, чтобы потом стереть без проблем.
А вот Евдоким Егорыч Дмитрия Рябова, наоборот, свою с женой love story врезает намертво, ножичком по дереву. В этом на вид суровом хищнике (медведь с оголёнными клыками – вот  кто он в придуманном Евлалией мире) живёт не поэтическая – настоящая, суровая, любовь. Огромная, как его капитал. Никогда не сбивающаяся с дороги, как поезда, которыми он заправляет (это они гудят всё первое действие пронзительно и гулко). И тихая, как всё его немногословное, но деятельное нутро. Когда разочаровавшаяся в Артемии Евлалия снова приходит в семью, он чуть заметно, одними уголками губ улыбается – вернулась. Сумел вернуть.      

 


Этому сильному мужчине под стать, пожалуй, только Марфа Севастьяновна Татьяны Никитиной. В отличие от мельтешащего, изворотливого Ипатыча-Гниденко, она образец чинности и достоинства. И обладательница самого твёрдого в «Невольницах» женского сердца: своей хозяйке Евлалии она преданно служит, пока сама Евлалия её не предаёт, а своему хозяину Евдокиму Егорычу – бессрочно. Потому что в заботливом и печальном взгляде читается – его по-женски любит. И это ещё одна тихая драма премьерного спектакля: вопреки традиционному стилю Кузьмича, в его «Невольницах» торжество «кирпичного» мира наступает бесшумно. Просто падает и замирает на подмостках кровавой «лужицей» поэтический алый бархат.  

Дарья ШАНИНА

Фото из архива Костромского государственного драматического театра имени А.Н. Островского

Партнеры