От всего человека вам остается...

Кострома впервые услышала «Реквием» Льва Панкратова


Такими словами с католиками прощаются навсегда. Но Кострома - православная. С такими словами Ахматова в тридцать двадцатого провожала сына в «Кресты». Но в пятнадцатом двадцать первого «ежовщины» нет. И всё-таки именно в двадцать первом именно православная Кострома, казалось бы, чужой «Реквием» принимает как собственную беду: от «таких слов» нельзя не вздрогнуть. И невозможно не задрожать от такой музыки: композитор Лев Панкратов на афишах губернского симфонического оркестра под управлением Павла Герштейна впервые. Но в истории Костромы музыкальной, похоже, навсегда.

 

Панкратов и Моцарт
Панкратов, конечно, не Моцарт. Но одарённого нижегородца с великим венцем одно всё-таки роднит: тот тоже писал частный «Реквием». Намеревался отпеть только графиню фон Вальзегг - отпел целую вселенную, не исключая себя самого. В 2011-м, предавая музыке католическую заупокойную по каждому и ахматовский плач по сыну, Лев Панкратов всего лишь скорбел о друге. В память о дирижёре Олеге Шапиро (тот ушёл не в срок - в сорок) зажигал вечную свечу.
И вряд ли догадывался, что на пороге весны 2015-го крохотный свечной огонёк превратится в мировой поминальный костёр: «Реквием» Льва Панкратова сегодня непроизвольно звучит общим поминовением - единой, ещё чуть больше года назад, Украины и всего пару месяцев назад живой редакции «Charlie Hebdo». Недвусмысленным и страшным напоминанием о смутах и терактах начала XXI века. О том, что, кажется, так далеко от костромских меломанов, но оказывается - невероятно близко. Смерть, своя ли, чужая ли, вообще не бывает далёкой.

От боли до боли
Лев Панкратов именно эту мысль трубным гласом обрушивает на слушателя в первую же секунду своего десятичастного «Реквиема». Медные духовые сотрясают небо и землю, струнные замирают, охваченные ледяной дрожью, хор Московской консерватории имени Чайковского пророчествует неистово и жутко - и этот перечёркивающий прежний мир «День гнева» (он же библейский апокалипсис) становится катастрофой каждого. Страхом любого. Настолько сильным, что кажется: страшнее невозможно.
Нет, возможно - «Вечный покой» гораздо страшнее. Во второй части панкратовского сочинения, когда уже рухнул мир (что может быть больнее?), на руинах его вдруг обнаруживается новая боль. Самая терзающая, ничем не излечимая боль - матери, теряющей сына.

 


Ахматовский стих, безжалостный, как сама «ежовщина», в текстовую плоть русского перевода католической заупокойной мессы врезается острым клинком - тенор москвича Николая Карцева, в своей холодности нечеловеческий, «отрезает»: конца страданиям нет. И не будет. И эти страдания неугодных режиму вдруг тоже становятся страданиями каждого человека. Своими, собственными.

 

Не заменить словом
Композитор Лев Панкратов тем и грандиозен: тихую драму XX столетия (о репрессиях лучше шёпотом) он приравнивает к громогласной трагедии Библии. Приравнивает до полной идентичности: ахматовскую драму не только инфернальный тенор Николая Карцева, но и меццо-сопрано Любови Дудоладовой, пронзительное, объемлющее мир целиком, выпевают так же сильно, как хор - библейскую трагедию.
И канонические тексты католической заупокойной мессы (в «Реквиеме» Панкратова это секвенция «Dies irae» и песнопения «Sanctus» и «Agnus Dei») со строфами поэмы Анны Ахматовой в конце концов сливаются в единое высказывание. Свободно заменяют друг друга.   
Впрочем, одного в «Реквиеме» Льва Панкратова не заменить словом, ни библейским, ни ахматовским, - оркестровой музыки. Музыкальная партитура не просто примиряет партитуру литературную - она примиряет божественное и человеческое: по-христиански смиренные  части «Реквиема», храмово-камерные, сопрягаются с частями, страстными по-людски. И давнишнее примиряет с сегодняшним: чью-то боль переплавляет в нашу, собственную, не просто преодолевая временной разрыв - отучивая от равнодушия.

Партнеры