АхахАханов

«Объять необъятное» у Александра Аханова получилось весело

 

В двух залах «муниципалки» пятьдесят четыре работы, а могли бы красоваться (площадей бы побольше!) все восемьдесят  – вообще-то, даже очень серьёзный размах. Карандаш и гуашь, акрил и пастель, фотоколлаж и компьютерная графика – ассортимент тоже не шутки. И уж совсем не смешно: васнецовский витязь, не замеревший на распутье – обмеревший на шоссе. Грустная история. Была бы. Но полсотни экспонатов, какими только техниками ни порождённые и какие только истории не переиначивающие, есть Александр Аханов. Точнее, его очередной выставочный проект «Объять необъятное». А потому корреспонденту «СП-ДО» Дарье ШАНИНОЙ, 27 февраля в муниципальной художественной галерее оказавшейся в ахановских «объятиях», хотелось лишь одного – улыбаться.
Аханов – провокатор, эпататор, мистификатор. А вообще, очень честный художник. Когда ровно год назад он нагрянул в «Сад Поэта» во главе «околпаченных» (выставка «Паломничество в «Сад Поэта» случилась 1 марта 2014-го), вся Кострома надеялась: рассмеётся ведь, точно рассмеётся. Но, нацепив колпак, Аханов так и не нацепил улыбку. Наперекор всекостромской надежде оставшись честным перед самим собой: даже если хохочут все вокруг, он будет «серьёзиться» в одиночку. И уж тем более – когда в колпаке: в разгар веселья только шут знает, что – не смешно.

 


«Объять необъятное» – Аханов-то точно знает, хотя на этот раз он без всяких шутовских прибамбасов, – тоже не смешно. Нет, обряжая Давида Микеланджело в футболку «За ВДВ» и «варёные» джинсы, а Свободу Делакруа в синюю балетную пачку (их, кстати, в «муниципалке» всё-таки не выставили: видимо, за здоровье консерваторов побоялись), Александр Аханов, конечно, провоцирует зрителей на сиюминутное «ха-ха». Но самого себя провоцирует на раздумья вечные: когда были Микеланджело и Делакруа (а ещё Пикассо и  Рубенс да к тому же и Васнецов с Шишкиным), Аханову – быть? И если шибче «Давида» не сваяешь однозначно, а круче «Свободы на баррикадах» всё равно не выпишешь, то зачем быть Аханову?

 


Затевая грандиозную авантюру – «Объять необъятное», Александр Аханов не только пытается вылечить сегодняшнюю публику от арт-экзальтации («направлена против создания кумиров в живописи, «неприкасаемых» в искусстве», – это о выставке в аннотации; «Мне кажется странным, когда люди какой-то артефакт возводят чуть ли не в культ, при виде него впадают почти в экстатическое состояние», – это о выставке лично автор). Он пытается само сегодняшнее искусство проверить на профпригодность: возможно ли в эпоху всевозможных «пост-» хотя бы единственное «пред-»? Предотвращение повтора – ну хотя бы в изобразительном искусстве.

 


Как всегда, не боясь ни косых взглядов, ни странных слухов, ни резких слов, Аханов приступает к созданию нового на постаменте старого. Буквально начинает творение (открыто признаётся сам: «В Ведах сказано, что Бог – это маленький шкодливый ребёнок, а Дьявол – сухой, скептичный старик. Так вот я – за ребёнка»). Что примечательно: творение, только во вторую очередь формальное. В первую, неоспоримо, смысловое: «Давид» (он больше не идеал человеческого тела!) может вырваться из-под власти Микеланджело и из плена столетий – это знание для Аханова гораздо важнее познания техники фотоколлажа.

 


Вырваться – удаётся: пасуя под напором ахановской художнической страстности, известные полотна вдруг превращаются в уравнения с бесчисленными неизвестными. «Неизвестный портрет», вдохновлённый «Чёрным квадратом» Малевича, из этих самых неизвестных буквально складывается, выстраивается, делается: к чёрному квадрату – яркие полукружия, плюс красный вроде-овал, красные, синие, жёлтые, чёрные полосы фоном. И вот «Автопортрет Казимира Малевича» (это на самой картине написано) уже превращается в «Портрет Казлевича» – путём обыкновенного вычёркивания букв. Путём оригинальной игры смыслами.
«Танец» Матисса волей Аханова тоже погружается в безызвестность: кажется, те же тугие, пластичные фигуры, та же красно-сине-зелёная цветовая однозначность, тот же ритуальный, энергетически сильный круг. Но Александр Аханов вдруг поселяет в левый нижний угол бодро, озорно и обширно писающего мальчика – и главная матиссовская тайна (на полотне-оригинале пространство чудится беспредельным, космическим, непознанным) внезапно исчезает. Бесконечность сужается – ровно до круга, центр, и смысловой, и композиционный, определяется – он теперь слева, внизу, уходит триединство цвета. А значит, больше не «Танец» Матисса, отныне «Каравай! Каравай!» Аханова. И попробуйте возразить.

 


Это не васнецовский «Витязь на распутье», это ахановский «Перекрёсток» – возражения тоже излишни. Потому что самая суть полотна Виктора Васнецова здесь «перекрывается» проезжей частью, «тормозится» у пешеходного перехода, «натыкается» на четырёх твёрдо шагающих по «зебре» мужичков. В веке двадцать первом распутья совсем не актуальны: витязь со склонённой головой, тормознувший у автобана, выглядит явным анахронизмом. Большим оригиналом. Сегодня не тормозит никто – сегодня все, похожие друг на друга, как куклы с одного китайского завода, шустрят друг за другом на зелёный свет. И только великим сказочным подвигам – свет красный.
Аханов, конечно, этому крайне не рад, а потому «Объять необъятное» пытается ещё и так – возвращением в сказку. Именно из сказки – его дерзкоцветная, антиглянцевая, чуднообразная графика. Где цвет самоценный, пульсирующий, сплошной (не знать бы – подумаешь: живопись). Где розовые припухлые губки и пушистые накладные реснички – пугающая красота, красота «на отторжение». Где «Ручная птица» складывается буквально из рук (крылья – две распахнутые ладони, хвост – тянущиеся куда-то, друг на друга нанизанные кисти-кисти-кисти, а лапки – вывороченные пальцы), где «Поэзия» – вихрь тонюсеньких листков, тленных, разлетающихся, даже не успев сложиться в пачку, где «Паганини» – красный взрыв и ничего телесного. Сплошной дух. Как ни удивительно, даже смеша, Александров Аханов всё-таки именно с человеческим духом работает – и в этом, единственном, как бы ни спорил с великими, очень на них походит.

Партнеры