Чтобы третьей не было,

в Костромской областной универсальной научной библиотеке вспомнили Первую. Мировую

 

У библиотеки в уставе – встречать по уму. Но в галерею второго этажа вдруг клином влетают белые журавли. Но в Сытинском читальном зале беззвучно плачут женщины в чёрном. Но в деревянной раме мальчишка с ясными глазами так хочет жить – и столетие со дня начала Первой мировой войны в Костромской областной универсальной научной библиотеке 24 июля получается встретить неуставно душевно. Потому и неудивительно: осмыслить произошедшее в минувший четверг корреспонденту «СП-ДО» Дарье ШАНИНОЙ удаётся только неделю спустя.

Война и «осмыслять», хотя именно на это тратим целые столетия, вообще-то совместимы мало – само главное книгохранилище(!) региона подтверждает. И ведь как подтверждает: в минувший четверг открывать тайны Первой мировой войны (чуть ли не впервые за свои девяносто шесть) препоручает не книгам – одному документальному фильму, двум масштабным полотнам и десяткам эксклюзивных фотографий. Но и это ещё не всё: 24 июля в библиотечных стенах даже поэтесса Елена Салмова отрекается от слов о «той войне» – во имя глаз «той войны». В них, огромные, ясные, удивляющиеся, не вынуждает – просто предлагает вглядеться: портрет «дяди Петра», хотя вернее бы было – «мальчика Пети», из рук не выпускает ни на секунду.  

 


Если бы не мужская рубаха, можно подумать – девочка: мягкие кудри, глаза – утонешь, «прозрачная» кожа... Аккурат в тот день, когда началась мировая война, закончилась Петина жизнь – в 1914-м улыбку этого паренька с лица земли стёрло мгновенно. Спустя столетие она не покажется снова даже в «Бессмертном полку»: акции, заставляющие помнить Великую Отечественную, о Первой мировой сегодня почему-то забывают. Хотя от Второй мировой она отличается разве что временем – бремени было не меньше.

 


Тридцать государств, забывших о покое. Двенадцать миллионов человек, забывшихся вечным сном. Четыре империи, забытых в принципе, – фильм телеканала «Россия» «Тайны Первой мировой войны», который 24 июля презентуют в Костромской областной универсальной научной библиотеке, начинается с того, чем бы впору заканчивать. Но это безапелляционное заявление авторов: жуткий конец четырёхлетней бойни был очевиден уже в первые, казавшиеся такими нестрашными её секунды. Наши ведь поначалу даже прыгали от счастья – светлые кадры «триумфальных плясок» сегодня так и хочется подпортить чёрной моралью: допрыгались.
Для создателей «Тайн» очевидно: допрыгались сами. Самобичеванием авторы фильма упорно занимаются все тридцать минут: сначала наш генерал Александр Самсонов с нашим генералом Павлом Ренненкампфом к театру боевых действий примешали собственную драматургию. Дуэль, назначенную когда-то до войны, решили «заочно» провести прямо на фронте – развязка (один просто не пришёл на помощь другому) стоила жизни тысячам солдат. Потом к трезвому уму Николая II прибавилась шалая суеверность. Предречениям Распутина («Вижу: победим под Барановичами!») поверил как аксиоме Евклида – неверие бы спасло восемьдесят тысяч россиян. Наконец, всё время к смелости русской армии приплюсовывалась её же трусость – перед союзниками. Прикрывая их, мы на себе не оставили живого места.

 


Говорить бесполезно – полезнее просто взглянуть. В Сытинском читальном зале, как войдёшь – направо, они стоят «живой изгородью»: групповую фотографию неизвестного подразделения Первой мировой костромич Владимир Зотов сделал прямо на передовой. Костромич Борис Коробов этот уникальный снимок (как и ещё десятки зотовских фото) спустя столетие получает тоже с боями: родственницу поручика Зотова – признаётся – искал долго, небыстро отыскались и хранящиеся у неё материалы. Зато теперь развенчаны напрасные мифы: Владимир Михайлович Зотов ни георгиевским кавалером не был, ни родственником владельцев фабрики имени Октябрьской революции. И совсем не напрасно открывается правда: войну вековой давности вчерашний студент-биолог Петербургской академии снимал без прикрас. Она именно такой и была – с «живой изгородью» в 1914-м, с вереницей мёртвых – в 1918-м.
На стене они почти по соседству – метра между ними не будет. В жизни между ними пропасть. Те первые, кто несокрушимо стоит сплошной серой стеной, так напоминают университетскую группу. Те вторые, кого обречённо несут под крышками по выжженной степи, очень похожи на караван смерти. Биолог и солдат, с фотоаппаратом в руках Зотов вдруг превращается в художника и философа: в кадре только бесчисленные спины и нескончаемые гробы – путь войны может лежать лишь в таком направлении. Даже если начинается он с золотого солнца и золотой иконы.

 


Фотохроника Зотова свидетельствует: молились прямо на фронте – в шатрах, пушисто-зелёных для маскировки. Ещё прямо на фронте давали концерты – под гитары, балалайки, аккордеоны и бубны. Прямо на фронте даже улыбались: один из пяти усевшихся перед объективом именно с улыбкой смотрит вдаль. И пусть остальные четверо как мраморные изваяния, высеченные жёсткой, безжалостной рукой, одна открытая улыбка на войне компенсирует сотни тайком обронённых слезинок. Вот только единственную материнскую или женину слезу (они в фотохронике Владимира Зотова тоже есть) вряд ли что-то в состоянии компенсировать.
«Скажите: неужели и сто лет спустя на самом деле больно?» – вопросом корреспондента «СП-ДО» баталист Михаил Сергеев (чьи два полотна с десятком зотовских снимков рифмуются настолько, как будто в одно время сделаны), похоже, озадачен серьёзно. Потом отвечает: «Мой прадед Павел Хохлов, чью фотографию мне часто показывали в детстве, не вернулся с той войны» – и ответа обширнее не нужно. Обширнее без всяких слов отвечают «Журавли» и «Русский исход»: если ты родился в России, даже сто лет спустя – больно. «Журавли», кажется, именно не маслом – болью написаны: алая, как свежая кровь, рыжая, как искорёженный металл, чёрная, как последний взгляд, она пропитывает каждый слой многослойной картины Сергеева.
Больно не только земле и небу – по отравленной смертью планете больно ступать почти игрушечным солдатикам. Обезличенные, тонкие, пластмассовые на вид, на поверку они оказываются прекрасными и живыми. Вечно живыми: белоснежный журавлиный клин поднимается в небо оттуда, куда уходит строй серых человечков. И эта, ещё в 1968-м Гамзатовым рождённая метафора, в 2014-м понятна любому. Как и собственно сергеевская метафора в «Русском исходе»: крохотный островок, отколовшийся от материка и пустившийся вплавь, – это и есть имперская Россия.
Когда-то громадная трёхсотлетняя держава, теперь всего-навсего клочок земли, на котором в непроглядном тумане по бушующим волнам несутся в никуда скудные пожитки, истерзанные лошади... И офицеры в ослепительно белом, вопреки всем туманам и штормам по-прежнему присягающие православному кресту и милосердной женщине. Она ведь и до сих пор, как белоснежный призрак, скитается рядом с нами – эта имперская Россия. Чтобы просто намекнуть: хорошо, если бы Первая мировая оказалась последней.

Партнеры