Целую. Бог

Или «Мажорные шедевры Амадеуса»

 

Слушали – прощальный фортепианный концерт и предсмертную симфонию Моцарта. Постановили: Сальери не виноват – любой яд против такой музыки бессилен. После такой музыки может только остановиться сердце. Как и двести двадцать три года назад, весной 2014-го «Мажорные шедевры Амадеуса» заставляют человеческие сердца замирать: на концерте Костромского губернского симфонического оркестра под управлением Павла Герштейна дрогнули и умолкли даже самые чёрствые. 

 

Вольфганг или Амадеус?
Моцарт целых тридцать пять лет требовал, чтобы – «Вольфганг». Герштейн два столетия спустя настаивает: «Амадеус». Не наперекор – просто свой двухчасовой концерт худрук костромского симфонического задумывает и воплощает ради «другого» Моцарта. Не крохотного зальцбуржца, глазеть на которого в конце XVIII века торопилась Европа, – великого венца, которого теперь слушает вся планета. Не капельмейстера стоимостью в восемьсот флоринов – бесценного музыканта. Не сочинителя, пережившего провалы, – композитора, ставшего вершиной. Словом, не ради смертного Вольфганга – ради победившего смерть Амадеуса. В переводе с латинского, кстати, «поцелованного Богом».

Венец «потух». Но тлеют угли
Поэтому и в программе «Мажорных шедевров» ни одного полноценно-прижизненного сочинения. Здесь два почти смертельных: летом 1788-го Моцарт ставит точку в сорок первой симфонии. Весной 1791-го завершает двадцать седьмой фортепианный концерт. Девять месяцев спустя заканчивается сам. Но, как любой гений, заканчиваясь вчера, только начинается в «сегодня» и «завтра»: полифония, возникающая и в последнем фортепианном концерте, и в финальной симфонии «Юпитер», кажется доносящимся из будущего эхом. Пророческим многоголосием, обещающим Моцарту вечную жизнь. Да, великий венец «потух». Но даже два столетия спустя ещё тлеют угли – и разгораются в новые пожарища. Одно из них в весенний вечер в костромской филармонии занимается настолько, что не потушить.

Лаул и его искра
Первую искру двадцать седьмого фортепианного концерта высекает солист Пётр Лаул: заслуженный артист России, маститый педагог петербургской консерватории, неоднократный лауреат международных конкурсов моцартовскую «алгебру» выдаёт, как отлично выученный урок. Его отточенные каденции напоминают то резвый птичий полёт, то нежную игру на клавикордах, но и без того фигурная музыка Моцарта в исполнении Лаула становится ещё более резной, выпуклой, контрастной. И искрящей более: реплики солирующего фортепиано «горячат» оркестр – и тот отвечает яркими вспышками. Диалог набирает обороты, эмоциональный костёр разгорается тоже (одинокие всполохи минора теряются во всепоглощающем мажорном пламени), чтобы в финале превратиться в красивый, не жгучий огонь.

Огненная фуга
Фуга в финале сорок первой симфонии той же огненной природы: торжественное многоголосие здесь очень похоже на яростную пляску языков пламени. Зато накал страстей в трёх предыдущих частях совсем не похож на моцартовский: на стыке громово-фанфарного клича духовых и убаюкивающе-свирельного пения струнных рождается главная тема «Юпитера». И это не единственный конфликт: развиваясь в ритме еле сдерживаемой дрожи, мажорная симфония вдруг оказывается рафинадно-лиричной, плавным скольжением в ней завершается любая рьяная скачка. А Вольфганг неизбежно завершается Амадеусом: поцелуй Бога уже которое столетие заживляет все раны Моцарта.      

Дарья ШАНИНА
Фото автора

 

Партнеры