Геннадий Гузанов: Главное, что остался жив

Думалось, всё как по писаному будет: «За отвагу и героизм, проявленные при форсировании Одера в районе Ной-Глитцена, сапёры Гузанов и Бочаров были удостоены...». Получилось по-настоящему всё: «Мы после форсирования семнадцати недосчитались...». Хотелось, чтоб Золотая Звезда на груди блестела. Оказалось, слёзы на глазах блестят. Томик «Боевых звёзд» в стороне, на домашней рубашке ни одной медали – Герой Советского Союза Геннадий Гузанов не скрывает ни правды, ни слёз. За неделю до 93-летия – можно. Героем он держался очень долго: на руинах рейхстага старший сержант Гузанов расписался шестьдесят восемь лет назад.


- Геннадий Иванович, а что написали: «Развалинами рейхстага удовлетворён»?
- (Улыбается.) Да нет, конечно. Что обычно писали? «Мы – костромичи. Взятие Берлина». Не своё же имя оставлять – зачем?
- Очень скромно – для Героя Советского Союза.
- Да мы себя не чувствовали героями. Когда уже начали освобождать Россию – какие области оккупированы были, Белоруссию, Польшу, вроде полегче стало на душе. Почувствовалось, что можем победить. Но бои ещё были ожесточённые, немец ещё здорово сопротивлялся. А уж листовками заваливал так заваливал – с утра до ночи! Как зимой снегу – вот их сколько было. Бросайте, мол, коммунистов, мы вам хорошие условия создадим, получите новую жизнь.
- Но не бросали ведь, правда?
- Немец так себя вёл в тылу, что не верилось обещаниям-то. Помню, под Ковелем – это Первый Белорусский фронт – шли мы из разведки. А наши войска досюда не добрались ещё. Смотрим: шесть человек висят. Уж, видно, долго висят – все чёрные. Я говорю: «Нехорошо. Обрезать бы надо». Обрезали. И пошли дальше.
- Страшно.
- Всем страшно на войне. Всем. Нет такого человека, чтоб не боялся. Мне в штыковую только один раз пришлось сходить – под Москвой. Солдат в пехоте мало: пополнения практически не было. Вот нас и попросили: «Вы не уходите, помогите!». А мы все молодые, в штыковой ещё ни разу не были, вроде как надо сходить. И вот представляете: мороз в тот день был очень большой, а у меня фуфайка вся мокрая – от поту. К счастью, легко отделался: плечо мне вышибли только, и шапку потерял. Но мы победили тогда.
- А на Одере, за форсирование которого вы получили Золотую Звезду, как победить удалось?
- Собрал нас генерал, пожилой такой, мы как сыновья ему были. Закурил «Казбек»: «Ну что, парни? Подошли к Одеру. Жуков требует форсировать немедленно. Гузанов, у тебя есть опыт – тебе и карты в руки». А какой опыт: я к тому времени всего-то две речушки форсировал: Березину и Жиздру – они даже мельче, чем Кострома у нас здесь. Что делать? Стал готовиться к форсированию: на передовую ходил с неделю, наверное, наблюдал за противником – откуда немцы огонь ведут. Через неделю решился: «Кто со мной пойдёт?» – спрашиваю. Привычка у меня такая: не приказывал никогда. «Я пойду!», «Я пойду!», «И я!».
- Вернулись все?
- Семнадцать человек потерял. А ведь дело к концу шло – до Берлина оставалось девяносто километров. Погибать-то вроде и не стоило бы... Ещё спасибо артиллерии: хорошо нас поддерживал артиллерийский полк. Откуда огонь пулемётный или миномётный, сразу туда пять-шесть снарядов – хрясь. Заглушат. Так вот и форсировали мы реку, плацдармик маленький заняли, запустили три зелёные ракеты. И сразу начали наводить понтоны тяжёлые, сразу танки пошли, сразу артиллерию подтянули. Я даже и не догадывался, что нас наградят – командир роты ни слова не сказал, что на Героев подали. Только, как ни встретимся, всё улыбается. «Слушай-ка, ты чего улыбаешься?» – «Не скажу. Потом». Потом-то приказ и пришёл.
- Но вы же не за Золотую Звезду воевали?
- Мы свою Родину освобождали и свой народ. Тоже под Ковелем было дело. Посмотрели по карте: должна быть деревня рядом. А пришли – одни трубы торчат. Вся сожжённая. Мы подползли, сели на окраине, решили перекурить. Я не заметил, а Мишка тычет в бок: «Смотри-ка! Шевелится земля-то!». Я пригляделся – и верно. Потом выяснилось: бабка это, а с ней три пацана, может, года по четыре, может, по пять. В подвале живут. Она люк открыла, смотрит. А мы за печкой схоронились, за ней наблюдаем. Ну, я в конце концов встал и подошёл: «Здравствуйте», – говорю. «Вы русские?» – «Русские». О-о-ой! Она как упала и давай нам ноги целовать. А пацаны стоят и смотрят, грязные, голодные. У меня сухари были, всё таскал с собой – дал им по сухарику. Как не воевать за них?
- Геннадий Иванович, как-то не верится, что героем можно вдруг стать. Героями, наверное, рождаются.
- Война такая: не захочешь – героем станешь. Заставляет она. Я вот до войны работал в колхозе, простой деревенский парень из-под Костромы...

 


- «Ходи веселей, Кострома!» вам однополчане не пели?
- Меня Костромой называли – один капитан роты. Ему в сорок первом в штыковой проткнули лёгкое, и он около года в Костроме лежал в госпитале. Поэтому, когда узнал, что я костромич, так и стал называть: «Кострома». «Найдите мне Кострому!» – кричит. Все уж знали... А тут пришло пополнение, и как-то солдатик новенький ко мне подходит: «Товарищ старший сержант, вы Кострому не видали?». Я говорю: «Нет, не видал. А кто вызывает?». – «Командир роты». Я сразу к ротному в землянку: «Слушай-ка, какой-то солдат спрашивает, где Кострома. Я сказал, что не знаю». – «Да ты бы хоть признался, что это ты». А паренёк как раз и заходит: «Товарищ капитан, я Кострому не нашёл». Потом догадался: «Так это вы, товарищ старший сержант, Кострома? Фамилия, что ли, у вас такая?». «Нет, – говорю, – прозвище».
- Значит, «весело ходил» по передовой старший сержант Кострома. А обиды у него на Родину никогда не было – что именно по передовой пришлось ходить?
- Какая может быть обида? Весь Советский Союз воевал – сколько республик.
- А постсоветская Россия Героев Союза не забывает?
- Чтобы совсем забывают, нельзя сказать. Вот на четвёртое ноября губернатор прислал поздравление. Путин каждый год поздравляет с Победой – приятно, конечно. Раз шесть приглашали на парады в Москву.
- И большего вы, конечно, не требуете?
- А зачем за себя просить? За других можно и через забор перелезть, а за себя... Я тридцать пять лет сварщиком отработал. Давали мне должности и в горком вызывали – покойный Тихомиров Николай Степанович: «Слушай, Гузанов, работа хорошая. Зарплата тоже. Переходи!». «Не перейду, Николай Степанович, – отвечаю. – Привык я». На самом деле привык. К коллективу – просто с ними. А потом, я отработал, пришёл вечером домой – и свободный человек.
- Удивительное вы поколение.
- Да не то чтобы удивительное. Вроде у нас больше совести было. Всегда знали: вот это можно, а вот это нельзя. А теперь ведь не разбирают, теперь всё можно. Я часто на встречах в школах, в институтах бываю – смотрю на молодёжь: одетые все, кажется, обеспеченные. А мне, помню, мама костюмишко первый перед армией купила, так это что-то было! Событие. Мы радоваться умели – всей бригадой, например, ходили на футбол. И в баню ходили всегда. Где только не были: и за Волгой, и в Караваеве... Вот на Никитской раньше была хорошая баня, а сейчас её закрыли – хожу напротив автовокзала. Всё бы хорошо, но она уж больно маленькая, понимаете: парилка-то всего на трёх человек.
- Герой Советского Союза Геннадий Гузанов и в девяносто три – за здоровый образ жизни?
- Не поверите: я ведь на войне курить бросил. В сорок втором под Козельском шли мы по полынье часа два-три. Мороз тогда стоял сорок три градуса. А я возьми и влети в полынью-то – вот так примерно (до пояса показывает. – Д. Ш.). Да ещё на груди автомат, один на весь взвод был, ватные штаны, значится, валенки, фуфайка. Хорошо, что меня сразу ребята подхватили, вытащили. Покуда шли до Калуги, всё как стекло на мне – уже замёрзло. В санбате одежду разрезали, сбросили. Шинелей на меня накидали, одеяло дали, лежу. Утром обход. Врач, женщина, такая молодая ещё, отогнула немножко одеяло: «Вы живы?». – «Жив». – «Как дела у вас?» – «Да вроде ничего». Она послушала меня: «Ради Бога, брось курить!». Хотя воспаления лёгких тогда не случилось, я ведь бросил. И до сих пор сигарет в рот не беру.
- Семьдесят лет прошло... А война до сих пор не забывается?
- Ну почему же? Года-то берут своё: память меняется. Но осадок всё равно остаётся. Ну как забыть? Был у меня во взводе паренёк курский. Никак он не мог спокойным оставаться во время обстрелов. Там ведь как: если попал под обстрел – ложись и лежи. Угодит в тебя – значит, угодит. А он ляжет – вдруг вскочит и побежит. Потом опять ляжет, опять вскочит и побежит. А ещё безделушки немецкие собирал: ложки всякие – полный мешок набил. Сколько раз я на него ругался: «Ты брось это всё! Куда оно тебе?». Бесполезно. Однажды очередной обстрел закончился, мы встали, отряхнулись, смотрим – нет Калюкина. Пошли искать. Я бы прошёл и не увидал. Вдруг Сашка остановился: «Генка, смотри, какие-то ноги торчат». Видно, стал Калюкин прятаться в окопчике, а мешок ему не дал пролезть совсем. Вот ноги-то и остались сверху. А как обстрел начался, их осколком отсекло. И ведь если б не было мешка, он бы живой был, понимаете? А так что? Зарыли. Нелепо, одним словом, погиб.
- Не по-геройски как-то. А среди десятков подвигов героя Геннадия Гузанова есть главный?
- Да как вам сказать... Остался жив – это самое главное. И на всю жизнь усвоил: злейшему врагу не пожелаю, чтобы ещё когда-нибудь была война.

 

Дарья ШАНИНА
Фото Сергея Калинина

Партнеры