Вдребезги

 

 Рязановское душещипательное, про ласку пледа и шмеля на хмель — вдребезги. Читательское стереотипное про Кнурова в теле и Вожеватова в тени — вдребезги. Ларису, саму — вдребезги. 4 и 5 апреля Костромской государственный драматический театр показал «Бесприданницу» Островского в постановке главного режиссёра Сергея Кузьмича. И доказал: осколки, случайно вонзившиеся в сердце, гораздо опаснее сознательно угодившей в него пули.


Одно «С»
Кузьмич с Рязановым не сошлись. В одном «с»: жестокий РОМАН — как жанр — на премьерных афишах. На премьерных подмостках — как следствие — «по старине живём»: всё Волга издалека и долго, всё Паратов (Дмитрий Рябов) в белом, Карандышев (Игорь Акулов) всё в очках. В общем, что-то вроде СССР, «Мосфильм», 1984: на общем фоне современного российского театра, как только не корчащегося в режиссёрских объятиях, очень спокойный спектакль. Без обжигающих пощёчин — академизму, традиционализму, консерватизму и прочим всяким «измам».
Почти что Эльдар Александрович. Только без «с». Без сантиментов. Без содроганий. Без сердца. В этой «Бесприданнице», поставленной костромским главрежем и с должным уважением к «рязановщине», и с естественным вызовом ей (театр всё-таки не кино, век на дворе не двадцатый, да и Кузьмич сам себе режиссёр), не бьётся сердце. Здесь вдребезги бьются стереотипы усреднённой публики. И стекло тоже — вдребезги.
Огромное, холодное, тускло мерцающее, оно напополам, от кулисы до кулисы, перерезает ультрамариновое сценическое пространство (ёмкая и выразительная сценография Елены Сафоновой). Жёстко вонзается в саму плоть спектакля и застывает в ней, как лезвие ледяного ножа. Жутко больно. И жутко красиво. На этой грани, красоты и боли, «Бесприданница» Сергея Кузьмича балансирует все отмеренные ей три часа: сцены гладко, легко, изящно проскальзывают на фоне прозрачной вертикальной плоскости или за ней.
Точёные силуэты, алая роскошь букетов, привкус белого игристого в воздухе — эстетика аристократизма. Эстетика шика. Безупречная оболочка, под которой упрятано человеческое разложение. Скрыты десятки незаживающих нарывов. Кузьмич вскрывает их тоже с лёгкостью, едва заметно обнажая внутреннее умирание провинциального Бряхимова. Впрочем, он с самого начала город неживой: в напряжённой голубой дали (это не Волга, не воздух — какая-то удушливая атмосфера) виднеется перечёркнутый якорь. Сюда не причаливают пароходы. Здесь нет и не может быть жизни.

Фантомные боли
Чувствительности и чувственности, естественно, тоже нет — премьерная постановка не о томящихся душах и не о горячих сердцах. Сергей Кузьмич в почти вакуумном пространстве сводит, точнее — лоб в лоб сталкивает семь тайных человеческих желаний. Сугубо рациональных, из головы идущих. Семь нереализованных человеческих амбиций — мужских, женских, материнских, купеческих, актёрских...
Это несбывшееся в спектакль буквально врывается фантомными болями: Харита Игнатьевна (Татьяна Никитина) любуется тремя хорошенькими рыжими куколками, рассевшимися на стульях. Дочерей у неё было — три. Вася Вожеватов (Всеволод Ерёмин) в матросском костюмчике выбегает, нежно кружа кукол на руках. Той, что посередине, осторожно расстёгивает платьишко, воровато заглядывает под тонкую материю. Он одну девочку любил — с детства. Вокруг Ларисы (Анастасия Краснова) цыганский женский духовой оркестр то и дело топчется: шесть чаялэ в подвенечных платьях на трубах весело играют. Лариса очень хотела — под венец да с музыкой. Напрасно. Фантомы всё.
Всё, оказалось, игра. В куклы. Вот нежные хрустальные колокольчики зазвенели — и Лариса Анастасии Красновой по мосткам осторожно зашагала, еле-еле удерживая равновесие. Личико белое, фарфоровое как будто, сама вся истончённая, ломкая — марионетка. Даже собственную жизнь не проживающая — старательно играющая. В своём кукольном доме (кругом рюшки, витые мебельные ножки) Лариса представление за представлением даёт: сначала Карандышева менторским тоном вразумляет, потом Паратова арктическим холодом обдаёт. Она ему чуть попозже и саблю к горлу приставит — резкая, сильная, роковая. Вот только после трёх невыносимых мужских оскорблений ледяной панцирь сбросит — и беззащитную душу, как и хрупкое тело, под грубым деревянным столом спрячет. Была душа-то, оказывается. Да поломали всю.


Три кукловода и Харон
Три неловких кукловода поломали — Кнуров (Валерий Корчанов), Вожеватов и Паратов. Тонкие, суетливые, в чёрных смокингах — почти на одно лицо. На одно человеческое «безличье», скорее: первый — совершенный тюфяк (как миллионы сколотил, не ясно), не способный резануть ни словом, ни тем более делом. Второй — горячечный молодчик, подвижный, как ртуть, вспыхивающий, как искра. Трагедию Ларисы, чтобы за детскую обиду расквитаться, потихоньку срежиссировал. И в финале её решил блеснуть сам, грубо, по-звериному повалив молодую Огудалову на пол.
Третий — самолюбивый барчук, без обаяния, без размаха: недовольно поводит плечами, узнав о Ларисиной свадьбе, откровенно млеет, вновь узрев её красоту, грубо льстит, завлекая «добычу» за Волгу, трусливо бледнеет, оказавшись под прицелом Карандышева, брезгливо одёргивается, окончательно порывая с прошлым. «Добивая» любящую его женщину. И всё это прямо, выпукло, без полутонов. Поэтому не герой.
Поэтому они втроём: Кнуров-Корчанов, Вожеватов-Ерёмин и Паратов-Рябов — под занавес всего-навсего играют в карты. Пока настоящий герой уверенно сжимает пистолет в спокойной руке.
Он, Карандышев Игоря Акулова, в «Бесприданнице» Сергея Кузьмича едва ли не главное действующее лицо. И уж точно — единственное, способное на поступок. Тощий, угловатый очкарик-знайка, Карандышев прозрачной акварелью деликатно выписан на масляном бряхимовском фоне. Он не заносится, не лебезит, не истерит — спокойно и разумно пытается втолковать окружающим простые истины. Очень просто проговаривает падшей невесте: «Я прощаю», потому что имеет на это полное право: любил и достоин быть любимым. И так же просто протирает очки перед роковым выстрелом. Тщательно, невозмутимо прицеливается через стекло — Ларисина жизнь разбивается вдребезги. Теперь можно сажать её на плоскодонку и переправлять на другой берег Стикса: быть Хароном дано не каждому.
И всё-таки самые «оголённые» актёрские работы первой весенней премьеры — Харита Игнатьевна Огудалова заслуженной артистки России Татьяны Никитиной и Робинзон народного артиста России Эмиляно Очагавии. Им, каждому, всего двух штрихов хватает, чтобы написать личное драматическое полотно. Одно — полотно униженной женщины. Только когда вслед Кнурову Харита Игнатьевна отчаянно швыряет роскошный букет, а потом изламывается в каком-то болезненном полутанце, понимаешь — опротивело всё. Второе — полотно растоптанного таланта: после несбывшегося Парижа Робинзон не говорит ни слова — просто бросает стул и уходит к цыганкам. Вот только осколок, впившийся в сердце этого падшего, но сохранившего свет ангела, не вытащит уже никто.
«Бесприданница» Кузьмича убивает своей безнадёжностью. И бесслёзностью. Ну не Рязанов это — правда. Правда, в цивилизованной театральной России «Жестокий романс» уже давно не мерило для драмы Островского. 

 

Дарья ШАНИНА. Фото Сергея Калинина

Партнеры