Здесь был Саша

 

Александр Аханов отправился в паломничество. В «Сад Поэта»

 

В рясу облачился. Икону на грудь повесил. Молитву перед дорогой прочёл. Любой бы другой — только не Аханов. Прощай, предсказуемость! Он надевает колпак. Вешает десять картин. И, прежде чем сделать первый шаг, произносит всего три слова: «Твой «Сад» прекрасен». Начавшееся так «Паломничество в «Сад Поэта» художника Александра Аханова господа строгие-правильные, быть может, и посчитали бы баловством. Но корреспондент «СП-ДО» Дарья ШАНИНА знала наверняка: именно так начавшееся паломничество в «Сад Поэта» станет счастливым. Потому первого марта с Александром Ахановым ей оказалось по пути.

До чего же разные они — художники. С одним, пока до конца не дойдешь, не встрепенешься даже. С другим ровно на полпути все начинается. С Ахановым после первого шага – накрывает. Негодование: себя самого слепить — как можно? Да-да, гипсовый Александр Аханов в колпаке всех гостей «Сада Поэта» встречает. Правда, пока он только на полотне, но ведь как прописан: каждая выбоинка, неровность любая — ни дать ни взять гипс. Хоть сию минуту, на картину глядя, лепить начинай. Потом, глядишь, в бронзе отлить получится — вот уже и памятник прижизненный готов...
И вдруг опять накрывает. Радость безграничная: да не для того Аханов гипсовую скульптуру-себя изображает, чтобы друзья-почитатели ему при жизни памятник воздвигли. Этого бы хотел — в глазах, даже гипсовых (точнее, как будто гипсовых), прочиталось бы. Здесь другое: твёрдый и пронзительный взгляд. Провидческий взгляд. Только заметив его, внезапно осознаёшь: превратить самого себя в скульптуру — очень мудрый ход. От скульптуры нечего ждать. Скульптуры не стоит бояться. Посмеяться над скульптурой можно. Особенно если она в колпаке и подписью такой снабжена: «Похоже, что и эта рожа тоже была в «Саду Поэта». Не ждёте? Не боитесь? Смеётесь? Расслабились окончательно? А вот теперь Аханов, прикинувшийся «околпаченным» изваянием, начнёт говорить — всю правду. Какой бы страшной она ни была.

 


Приём, конечно, не новый, но Александр Аханов на звание первопроходца, в общем-то, и не претендует. Откровенно признаётся — в дневнике (его страницы, написанные в сентябре-декабре 2012-го, тут же, на стене «Сада Поэта»): иду, мол, по стопам Вячеслава Полунина, Херба Ритца и Федерико Феллини. А главное — вслед за Владимиром Смирновым иду. Первый, мотаясь между Москвой, Лондоном и Парижем, вдруг в одночасье решил нацепить на своих «Лицедеев» колпаки. И рты им «разрезал» - по-джокерски. Второй в Штатах запечатлел для потомков легендарного Джека Николсона, заставив его перед объективом расплыться в той же самой жуткой «джокерской» улыбке. Третий в Италии снимал «Казанову». Четвёртый в Костроме лепил обитателей будущего «Сада Поэта». Их слишком многое разделяло: моря и континенты, языки и гражданства, профессии и призвания. Объединяло одно — время: восьмидесятые двадцатого века. И одно мучило — размалёванное лицо клоуна, ухмыляющегося вынужденно, искусственно, болезненно. И оттого страшно. Клоуна в колпаке, строящего ужасные рожи своей эпохе.
Эпоха сменилась — уверяет календарь. Александр Аханов уверяет: в двадцать первом, как и в двадцатом, правду по-прежнему можно говорить, только нахлобучив на усталую голову колпак. Заделавшись пилигримом, скоморохом, шутом. Тщательно укрывшись под маской юродивого. Поэтому они кажутся современниками, одногодками даже: мелькающие на экране (видео — органичная составляющая выставки) «Лицедеи» и Джек Николсон, расселившиеся по всему «Саду Поэта» гипсовые и бронзовые «околпаченные» Владимира Смирнова и ахановские странники, тянущиеся вереницей по «садовым» стенам. Очень похожие друг на друга. И всё-таки разные.

 


Сплошные острые углы, грани-лезвия, исковерканные линии — у Смирнова. Болезненность, надломленность, истончённость. И протест — в этих заострённых формах, в этой потрясающей пластичности. Аханов не протестует. Его скоморохи, наоборот, сама покорность: округлые, мягкие, расслабленно-безвольные. Ноги не идут — волочатся по инерции. Руки по инерции сжимают «музыку»: дудки-бубны всех мастей. Губы сомкнуты. Глаза закрыты. В их бесконечном, неотвратимом, сомнамбулическом движении есть что-то пугающее. Это что-то — поразительное сходство с нашим движением по жизни. С нашим жизненным путем.
На десяти картинах Александра Аханова, появившихся в «Саду поэта» в первый день нынешней весны, путь, похоже, и вовсе центральный образ. И самый страшный, потому как — из ниоткуда и в никуда. Здесь в принципе нет тверди: скоморохи появляются из пустоты и в пустоту уходят. Между пустотой и пустотой, правда, есть что-то вроде полоски земли: усыпанная камнями дорожка. Волочащиеся ноги так и рискуют нечаянно запнуться, крохотные фигурки — растянуться и больше не встать. Но никто не падает. Все бредут, бредут, бредут... Не оставляя ни одного следа. И в этой бесследности тоже наша трагедия. Трагедия бесголосых, бессильных, бесправных, приходящих в мир и покидающих его незаметно.
Александр Аханов, впрочем, пытается оставить след: на камне (им же самим написанном), так напоминающем нескладного человечка в колпаке, «выдавливает» по-латински и по-русски: «Fui in horto», «Я был в саду». Читай: «Саша был здесь» - на святой земле. Так неэтично, грубо, даже слегка по-варварски действует. Но оправдать авторское варварство несложно: в мире, в котором не принято говорить правду, очень хочется её сказать. Сказать, чтобы все услышали. Сказать основательно. Навечно сказать.
Как сумел, вопреки затыкающей рот эпохе, озвучить истину Владимир Смирнов. Для Аханова, кажется, не подлежит сомнению: «Сад Поэта» - великое высказывание. Великая истина. Услышанная и понятая потомками. Поэтому в пространстве девятой картины вдруг возникает он — Мастер, умиротворённо сидящий среди своих скульптур. Да, внизу возникает — в правом нижнем углу. Там насыщенная тень. Там темно. Но где-то сверху, где, естественно, светлее, по-прежнему идут «околпаченные». Впервые идут не в никуда: на горизонте вдруг появляются очертания города. И вот крупный план, как будто на этот город взглянули в бинокль — картина десятая, последняя. Город оказался Садом. Садом Поэта. Скоморохи ещё не вошли в него, но верится: обязательно войдут. Мучительное паломничество завершится — обретением истины. Наше мучительное паломничество.

Партнеры