А вас, Шиллер, я попрошу остаться

 

08 02

 

Сразу видно, что ставил художник: в «Марии Стюарт» Елены Сафоновой есть картины ошеломляющей красоты и яркой метафоричности. Все они – на почти полностью выхолощенном планшете сцены. Чтобы тяжеловесную трагедию Шиллера (здесь пять актов нерифмованного стиха) сделать реальной для восприятия, Сафонова вообще освобождается от многого: от подробной сценографии, от напыщенной декламации, от исторических костюмов, от политических смыслов… Но ничего не спасает: в первой премьере двести десятого театрального сезона театр все-таки побеждается литературой. Массивный текст одолевает всех.


В тени «Бориса Годунова»

Сравнение неизбежно (обе трагедии – из эпохи романтизма и о судьбах государства, в обеих бьются за власть и отчаянно любят): только что выпущенная «Мария Стюарт» Елены Сафоновой оказывается в тени «Бориса Годунова», которого поставил в Костроме в 2012-м ярославец Александр Кузин. На мало сценичный пушкинский текст Кузин обрушивал могучие театральные средства: нерушимой стеной, окровавленной и обугленной, от пола до колосников вставала декорация, по ней блуждали тени-карлики и тени-великаны (художник по свету Евгений Ганзбург творил чудеса), дотошны и роскошны были костюмы, мизансцены – как фрески, лаконичны и содержательны. А главное – несмотря на всю «костюмность» кузинского спектакля – это было внятно-про-сегодня. И текст сдавался: литературное высказывание становилось театральным.
Елена Сафонова действует с точностью до наоборот: не мощью – вроде бы легкостью, не нагромождает – расчищает. Почти «изгнаны» декорации: на голом планшете сцены сначала две кованые двери, сундук и обшарпанный стул – это тюремное пространство Стюарт (Анна Заварихина), потом несоразмерно большой трон и огромное принтованное полотнище – это удел королевы (Татьяна Никитина), а затем и вовсе – только тьма и помост. Это смерть.
«Изгнаны» исторические костюмы: перед началом спектакля их помещают в фойе, во время спектакля – на манекенов. На артистах, где им вообще-то и следует быть, вся эта роскошь появляется буквально в нескольких сценах, в остальных – все одеты во что-то стильное и нейтральное, во что-то несложного кроя и монохромного цвета. И это не просто специальный, а даже программный режиссерский ход: Елена Сафонова создает не «костюмную», то есть без привязке к эпохе, постановку. Для того же – чтобы не получилось нафталина – пытается отменить декламацию и внедрить «обыкновенную» (не путать с бытовой-разговорной) речь. И вот тут-то происходит сбой.

08 03


Из трагедии в мелодраму


На махину шиллеровского текста не воздействовать легкостью. Чтобы сегодня из нее получился «живой» материал, эту махину надо либо совсем отменить (примеры невербальных спектаклей есть, но Шиллер у Елены Сафоновой, конечно, остается), либо – как в случае с Кузиным и «Борисом Годуновым» – давить режиссерской мощью. Мощи нет – и «Мария Стюарт» в постановке Елены Сафоновой местами превращается в громоздкую, безжизненную декламацию. Не внятен и «холоден» текст, но в этом полбеды. Страшнее, что ничего не происходит внутри самого сценического действия.
Что-то закручивается только ближе к финалу первого акта – когда сквозь словесные и исторические дебри вдруг начинает пробиваться любовный треугольник: Лестор (Дмитрий Рябов) оказывается связан и с Марией, и с Елизаветой. Из анахроничной трагедии вдруг прорезывается всем понятная мелодрама. Но даже в этой мелодраматической линии нет чистоты: три артиста, разыгрывающие этот любовный треугольник, существуют интересно, но – по-разному.
Мария Стюарт Анны Заварихиной – из театра символизма. Впервые являющаяся на глаза зрителя внезапно (как будто в самом деле образовалась из воздуха), в черном платье и с мертвенно белым лицом, она – не существо из плоти и крови. Она – символ. Символ честности и чуть ли не святости, символ рока, нависшего над королевой Елизаветой. Анна Заварихина существует и здесь, и словно бы не здесь – отстраненно, странно, потусторонне. Один-единственный раз она являет вполне реальную человеческую силу: вдруг набрасывает на Елизавету петлю и, как тряпичную куклу, таскает королеву по подмосткам. Эта грандиозно придуманная пластическая сцена – кульминация спектакля и, пожалуй, самый прекрасный его момент.
Татьяна Никитина в своем бенефисном спектакле работает на полном контрасте с Анной Заварихиной. Если у Марии Стюарт по большей части статуарные мизансцены, то королева Елизавета вообще не стоит на месте. Какая-то телесно изломанная, она как будто по инерции беспрестанно движется, даже мечется – и в этом есть свой глубокий смысл: под ней ведь шатается трон. Под ней шатается целый мир. Земная, прямая, по сравнению со Стюарт – грубая, эта королева мгновениями может быть слабой и жалкой до слез. Татьяне Никитиной подвластна широчайшая актерская амплитуда – и она существует во всю эту амплитуду, существует на страшных пиках и немыслимых перепадах. И это сильный психологический театр.
Дмитрий Рябов – не из театра символизма и не из психологического театра. Его Лестор – герой театра романтического. Не обнаруживая новых граней, Рябов добротно работает в своем привычном: его предельная эмоциональность в «Марии Стюарт» становится почти невротической. И из внутреннего переходит во внешнее: этот Лестор – всемогущая махина, буквально раскачивающая елизаветинский престол. Огромный королевский трон Лестор Дмитрия Рябова вращает, и толкает, и может сделать с ним все что угодно. Он может даже убить – и убивает: когда обреченная Мария Стюарт ступает на помост, под ним вырисовывается черная фигура Лестора. И когда предрекающие смерть барабаны надрываются с невероятной громкостью, он умудряется переорать их. Для него невозможного нет.

08 04


Невербальные визуальные


Как романтическую трагедию, играет «Марию Стюарт» и Сергей Чайка. В роли Мортимера чуть ли не впервые на костромской сцене становясь героем-любовником, он существует эмоционально-восторженно и так неожиданно для себя. У Всеволода Еремина эпизодическая роль, но очень яркая: он находит удивительный баланс между внешней лаконичностью и внутренним накалом. И все-таки лучшее из лучшего в спектакле Елены Сафоновой – несколько невербальных, визуальных эпизодов.
Когда заключенная в тюрьму Мария Стюарт ждет официальных лиц – и в полной тишине надевает красивые туфли, ставит на сундук обшарпанный стул и садится на него. Прямая, сильная, безупречная – как истинная королева. Когда преданная Лестором Елизавета, сняв дерзкий рыжий парик, а вместе с ним лишившись и внутренней дерзости, падает на пол и зарывается в полотнище. Становится слабой беззащитной женщиной. Наконец, когда на пустой черной сцене возвышается помост – и больше ничего, и на него в кроваво-красном вплывает обреченная на смерть Мария. Во всем этом и есть «некостюмность», и вечность, и потрясающая глубина. И сценический текст хотя бы здесь побеждает литературный.

Дарья ШАНИНА
Фото предоставлены литературной частью Костромского государственного драматического театра имени А.Н. Островского

Партнеры